Им и раньше не по душе было уходить куда-то за горы… Их родители в свое время бежали, да, но перед этим они ведь боролись. Они, пока могли, шли против Фаланги. Наверняка найдутся люди, которые и теперь пошли бы. Как та женщина в телеге, которая говорила: "Как жалко!…" Надо только найти их и объединить! Сила, конечно, на стороне варваров, но не может быть, чтоб люди не сберегли где-то глубоко в душе какие-то драгоценные воспоминания. Где-то еще тлеют угольки, которые можно раздуть, прежде чем тьма окончательно накроет мир. Об этом и говорили всю ночь напролет Барт с Миленой и безотчетно чувствовали пламенную уверенность в том, что есть некая связь между этими тлеющими угольками и голосом Евы-Марии Бах. Варвары заставили этот голос умолкнуть – Барт знал, как, – но теперь голос жил в груди Милены, и, возможно, настал его час!
Была и другая причина: девушка только-только начала нащупывать какую-то нить, ведущую к ее матери, и не могла так сразу выпустить ее. Каждый шаг к северу был для нее насилием над собой, над желанием побольше узнать о женщине, на которую она была так похожа.
И еще, – говорили они в ту ночь, – как можно бежать и оставить Катарину и Василя в заточении? Они достойны большего, чем быть принесенными в жертву ради чьего-то бегства!
Немалую роль в планах Бартоломео играли и секретные сведения, полученные от Василя. Грозный Ван Влик, в конечном счете, всего лишь человек, а одного его слова достаточно, чтоб отворить двери всех интернатов… Значит, надо найти этого человека и принудить его сказать это слово. Как принудить, он не имел пока ни малейшего представления. Но, по крайней мере, они попытаются. Они будут бороться. С этим-то безумным намерением они и приняли решение: отказаться от бегства и спуститься по реке до самого юга, в столицу. Ни он, ни она никогда там не бывали.
Изрядно поплутав, они вышли-таки к реке, а там угнали лодку, стоявшую на приколе, и поплыли по течению, останавливаясь только, чтоб поспать и немного размять ноги. Река словно опекала их – оберегала, ласкала своим тихим журчанием и плавным течением. Она баюкала их в своих объятиях.
– Спой… – говорил иногда Бартоломео, и Милена пела ему, забавно морща переносицу.
На третью ночь плаванья впереди показался мост. Небо было ясное, все в звездах. Бартоломео узнал четырех каменных всадников.
– Милена, проснись! Это наш городок. Хочешь посмотреть на интернат?
Девушка, спавшая на корме, высунула нос из-под одеяла и села:
– И правда. Как чудно проплывать под мостом! Сколько раз мы по нему ходили! Смотри-ка, там на мосту какие-то люди… И вроде в интернатских накидках. Как они тут оказались среди ночи?
В самом деле, какие-то два человека шли по мосту в сторону холма. Один из них нес на плечах что-то тяжелое, должно быть, мешок. Другой, поменьше ростом (может быть, это была девушка), поспешал следом. Но лодку относило течением, и больше ничего разглядеть они не успели.
VIII
НОЧЬ ЧЕЛОВЕКОПСОВ
ПАСТОР вылез из автобуса злой и измученный. Из пяти его человекопсов троих всю дорогу выворачивало наизнанку, и пришлось ехать с открытыми окнами, чтоб не задохнуться. Пассажирам тоже пришлось несладко: соседство таких жутких попутчиков само по себе действовало на нервы, а вдобавок они мерзли всю ночь напролет и не могли уснуть, и от мерзкого кислого запаха перехватывало горло. Другие два человекопса, Хеопс и Тети, чувствовали себя ненамного лучше, чем их товарищи. Они были совсем зеленые, непрерывно рыгали и не имели сил даже вытереть слюни, сосульками свисавшие с губ. Один Рамзес не расклеился. Он спокойно сел рядом с Миллсом, и оба уснули, привалившись друг к другу, как влюбленная парочка.
– Говорил я тебе, – проворчал Пастор, пнув ногой колесо, – эти твари не выносят транспорта. Тьфу ты, Аменхотеп наблевал мне на куртку, теперь от меня вонять будет.
– Не больше, чем всегда, не расстраивайся, – съязвил Миллс.
Пастор спросил шофера, почему он на прошлой неделе не сообщил куда следует о беглой парочке, на что тот ответил, что одна из утешительниц посоветовала ему "оставить ребят в покое", и поскольку лишних неприятностей ему не надо… Псарь, потрогав здоровенную шишку на голове, подумал, что шофера можно понять. Они с Миллсом зашли в кафе, где хозяин приветствовал их сонным "здрасьте". Толстяк подтвердил, что действительно видел такую парочку. Да, они здесь были, даже сидели вон за тем столом. Куда они пошли потом? Откуда ж ему знать? Пастор заказал большую кастрюлю кофе "для собак".
– Для собак? – удивился хозяин. – С каких это пор собаки пьют кофе?
– Мои пьют, – сказал Пастор, мотнув головой в сторону сутулых фигур, маячивших за стеклянной дверью.
– А-а… да, да… понимаю, – пролепетал хозяин, бледнея на глазах. – Вы… они не войдут?
– Нет, если вы нас по-быстрому обслужите.
– Сейчас… минутку, – пискнул хозяин и поспешил на кухню, тряся подбородками.
Не прошло и десяти минут, как охотники и их свора уже шли в гору по большой дороге. Микеринос, нюхавший вместе с Хефреном и Рамзесом шарфик Милены, уверенно шел впереди, держа нос по ветру. Хеопс, Аменхотеп и Тети, которым Миллс еще раз дал понюхать сапог Бартоломео, держались того же курса.
– Отлично, – сказал шеф полиции. – Они шли пешком. Возьмем правее, срежем путь.
Хоть беглецам и удалось выиграть время, он ни секунды не сомневался, что настигнет их прежде, чем они перевалят через горы. Опыт многих и многих погонь был тому порукой. Жертвы сбивались с дороги, плутали в тумане, калечились, выбивались из сил. Рано или поздно он всегда настигал их, и тогда… Официальный приказ был, конечно, взять живыми, но Миллс никогда не мог устоять перед искушением распорядиться иначе. Они с Пастором так хорошо знали друг друга, что в такие моменты им и слов не требовалось. Достаточно было Миллсу кивнуть, чтобы толстый псарь все понял и шепотом отдал команду – односложную, но необратимую и смертоносную: "взять…" Зрелище расправы было Пастору отвратительно, он отворачивался и закрывал лицо полой куртки. А когда все было кончено, отзывал своих "собак" и награждал их похвалой и лакомством. К трупам не подходил, даже опознавать их предоставлял Миллсу. Миллс – тот смотрел не отрываясь, как зачарованный. А в рапорте достаточно было написать, что беглецы были вооружены и оказали сопротивление.
Они свернули с шоссе направо, на узкую дорогу, идущую прямо вверх по крутому склону. Не взошли еще и на сто метров, как Пастор уже обливался потом.
– Бомбардон, – пропыхтел он, – имей в виду, это моя последняя охота. Хрен ты еще меня затащишь в эти горы!
– Ты это каждый раз говоришь, и каждый раз идешь как миленький. Признайся уж, что любишь это дело.
– Терпеть не могу. И вообще, через полгода я выхожу на пенсию. Переберемся с женой на юг. И знаешь, кого я себе заведу?
– Нет.
– Кота. Здорового такого, ласкового кастрированного кота, чтоб сидел на коленях и мурлыкал. Ха, ха, ха!
На триста метров ниже Хелен и Милош услышали этот громовой хохот, подхваченный горным эхом, и остановились.
– Если он часто так ржет, – заметила Хелен, – можно не бояться, что мы их потеряем.
Ночь у обоих выдалась нелегкая. По совету Мели они переоделись, оставив у нее свои интернатские накидки, и сели в тот же автобус, что и Милена с Бартом неделей раньше. Устроились в уголку, в дальнем конце салона, стараясь не привлекать к себе внимания. Но не успел автобус тронуться, как – о ужас! – какой-то здоровенный мужик выскочил на шоссе и замахал руками, останавливая его. Шофер открыл дверь, мужик вошел в салон, а за ним жуткая свора человекопсов.
– Дамы и господа, без паники! – бросил Миллс перепуганным пассажирам. – Они вас не тронут.
– Будьте спокойны, – подтвердил Пастор. – Они у меня послушные, что скажу, то и делают. Как правило.
И стал рассаживать своих подопечных на свободные места.
Двоих, которых он называл "Хеопс" и "Тети", псарь усадил прямо перед Хелен и Милошем. Смотреть им в затылки было жутко, но и оторваться трудно. Казалось, в этих приплюснутых черепах и мозгов-то нет.
Дальше для несчастных тварей началась пытка. Их попутчики тоже страдали – от запаха блевотины, от частых остановок, от ледяного ветра, врывающегося в окна, – и путешествие казалось им нескончаемым. Но Милошу оно дало возможность сделать одно важное наблюдение, которое впоследствии могло пригодиться: все человекопсы, кроме того, который спал, привалившись к Миллсу, реагировали на приказы только одного человека – того, кого Миллс называл Пастором. Шефу полиции несколько раз приходилось прибегать к его посредничеству, когда ему надо было чего-то добиться от них: "скажи им то-то, вели сделать это…"
– Если б удалось его… как бы это выразиться… нейтрализовать… – задумчиво пробормотал Милош.
– Нейтрализовать? – переспросила Хелен. – Что это тебе, греко-римская борьба?
Всю дорогу беглецы старались сидеть тихо, почти не разговаривая, иногда задремывали на минуту-другую, но тут же просыпались от холода. Под утро один из человекопсов вдруг повернул голову и некоторое время не сводил с них пустых остекленевших глаз. Его мертвенно-бледная вытянутая морда казалась порождением кошмара. Хелен чуть не заорала.
А теперь они, дав своре отойти на некоторое расстояние, следовали за ней. Впереди, еще очень далеко, осеннее солнце озаряло снежные вершины.
– Погодка в самый раз для марш-броска, – сказал Милош. – Знаешь какие-нибудь строевые песни?