Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
Он и сам думал, а как же, чужие головы – хорошо, а своя – лучше. Тем более сейчас, после небольшой разрядки, мысли текли легко и привольно. В кочевье Джамухи их – Баурджина, Гамильдэ-Ичена, Алтансуха – никто не знает, значит, в принципе, можно назваться кем угодно. Стоп! Нет, не кем угодно. Барсэлук… Или как там его – Игдорж Птица? Нет – Игдорж Собака, вот как. Шпион Джамухи. Скорее всего, он уже доложил своему повелителю о подозрительных торговцах… торговцах – именно торговцах. Значит, сказаться кем-нибудь другим – себе дороже выйдет, оправдывайся потом. Да, вот еще – что там наболтал Барсэлуку Сухэ?
– Эй, Алтансух…
Ничего особенного Сухэ лазутчику не рассказывал, кроме всяких забавных историй из жизни подвластных Темучину племен, что, вообще-то, не должно было вызвать подозрений – купцы могут торговать, с кем хотят. Барсэлук, кстати, сбежал во время нападения банды Дикой Оэлун… Вот так и говорить – правду: дескать, мы несчастные торговцы, ограбленные дочиста разбойничьей шайкой. Чего еще думать-то? Да, но, с другой стороны, что это за статус такой – ограбленные торговцы? И почему они, вместо того чтобы пробираться в родные края, упорно идут на север, в кочевья великого хана Джамухи? Чтобы пожаловаться на разбойников? Хм… Подозрительно. И стоит ради этого тащиться черт знает куда, да еще пешком? Пешеходов кочевники не просто не уважают – презирают, и общаться с подобными неудачниками вряд ли станут. Значит, надо придумать что-то еще…
Баурджин неожиданно улыбнулся:
– Гамильдэ-Ичен, ты песни петь умеешь?
– Конечно, – удивленно отозвался юноша. – И не только петь, а и сочинять – ты же знаешь, нойон!
– Да уж, таких песен и я могу сочинить целый ворох. А ты, Сухэ?
– Конечно, могу петь, – подтвердил Алтансух. – И даже умею играть на хуре!
Гамильдэ-Ичен рассмеялся:
– Ой, да что там уметь-то? Знай дергай струну.
Баурджин задумчиво потеребил отросшую бородку, светлую, как волосы, и поинтересовался, трудно ли сделать хур или еще какой-нибудь музыкальный инструмент.
– Сделать нетрудно, – заверил Гамильдэ-Ичен. – Только нужна сушеная тыква и хорошая палка. Ну и конский волос – на струны.
– Еще можно смычком играть, – подумав, добавил Сухэ. – А смычок совсем просто делается – как лук.
Выслушав парней, нойон покачал головой:
– Где ж я вам тыкву найду? Ну, разве что в ближайшем кочевье. Что тут у нас ближайшее, кто помнит?
– Боргэ говорила – где-то здесь, неподалеку, кочует род старого Эрдэнэчимэга.
– Эрдэнэчимэг? – Баурджин ухмыльнулся. – "Драгоценное украшение" – красивое имечко, не очень-то подходящее для старика.
– Ну, уж как назвали, так назвали.
– А что значит – "неподалеку"? Какой-нибудь приметный ориентир тебе Боргэ называла? Ну, там, типа ярко-алой скалы или сосны с тремя вершинами?
– Да что-то подобное называла, только я не запомнил – не о том думал, – честно признался юноша.
– Надо вспомнить! – Баурджин положил руку юноше на плечо. – Обязательно надо. Ну, что там есть-то такое поблизости? Может, гора?
Гамильдэ-Ичен наморщил лоб:
– Нет, не гора.
– Дерево?
– И не дерево…
– Камень?
– Нет…
– Гм… озеро?
– Озеро? Н-нет… – Юноша задумался и, вдруг просияв, воскликнул: – Плесо! Точно – плесо! "Золотое плесо" – так это местечко называется, Боргэ еще сказала – видно издалека. Найдем!
– Нет, Гамильдэ, искать-то как раз тебе придется, – охолонул парня нойон. – Всем нам лишний раз на виду шастать нечего. Найдешь кочевье Эрдэнэчимэга, скажешь – ищу, мол, коня…
– Так ведь смеяться будут! Скажут – вот недотепа.
– Пускай смеются, главное, чтоб поверили. Посидишь в каком-нибудь гэре, подаришь… ну вот, хоть свой кинжал, он у тебя красивый. Подаришь, подаришь, что глазами хлопаешь? А тебе путь подарят какой-нибудь инструмент, хур или бубен. Лучше – хур.
– Лучше уж – и то и другое! – засмеявшись, юноша поднялся на ноги. – Ну я пошел.
– Удачи, Гамильдэ-Ичен!
В середине неба висело жаркое солнце. Палящие лучи его, проникая сквозь густую листву, окрашивались в желтовато-зеленый свет и, достигая подлеска, теряли половину своей знойной силы. Проще говоря, в лесу царила приятная прохлада.
Привалившись спиной к широкому стволу раскидистого кедра, Баурджин устало прикрыл глаза, слушая, как поют птицы. Вот – цви-цви-цви – малиновка, а вот – цирли-цирли – цирли-цирли – соловей, вот – тук-тук-тук – дятел. Вдали, за рекой, куковала кукушка. Баурджину подумалось вдруг, что вот стоит сейчас открыть глаза – и окажешься в каком-нибудь городском парке со свежевыкрашенными белой краской скамейками, летней эстрадой, монументальными урнами, голубыми круглобокими автоматами по продаже газированной воды. Три копейки – с сиропом, одна – без. Ходят, гуляют люди. В песочницах, под присмотром молодых мамаш в ярких ситцевых платьях, деловито копаются малыши; дети постарше, громко звеня звонками, гоняют на велосипедах, в спицах колес отражается солнце, а укрепленный на специальном столбе репродуктор передает бодрую музыку:
– А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!
– Нойон!
Открыв глаза, Баурджин с неудовольствием посмотрел на Сухэ:
– Чего тебе?
– Кажется, я слышу чьи-то шаги!
– Кажется? Или – слышишь?
Нойон прислушался… Точно, кто-то пробирался через кусты!
Вмиг скатившись в папоротники, молодые люди замерли в ожидании. Баурджин положил под руку саблю.
Идущий шел не таясь, уверенно, даже, кажется, насвистывал что-то. Да, насвистывал. А может быть, это возвращался Гамильдэ-Ичен? Впрочем, нет – рано.
– Еха-а-ал я краем леса-а-а, – из-за деревьев донеслась песня. – Ехал я краем леса-а-а… А мой анда – мне навстречу… Навстречу-у-у-у…
Ну, словно и впрямь в городском парке! Беспечный такой прохожий в небольшом – чуть-чуть – подпитии. Выходной день – пошел в парк, купил в буфете пива на честно заначенный от жены рубль, выпил, идет теперь, напевает: "Я люблю-у-у тебя, жи-и-изнь, и надеюсь, что это взаимно…" Ни забот в этот день, ни хлопот, ну, разве что сообразить на троих с дружками… Эх, хорошо в стране советской жить!
Вот именно такое впечатление почему-то произвел на Баурджина поющий в лесу незнакомец. Поющий и пока еще невидимый.
Песня становилась громче, шаги приближались. И вот уже на небольшую, поросшую невысокой травою полянку у кедра, где только что лежал Баурджин, вышел невысокого роста мужчина, молодой, смуглолицый, с характерно прищуренными глазами…
Алтансух вздрогнул, узнав…
И нойон едва успел прижать его рукою к земле:
– Тсс!
Он и сам чувствовал возбуждение, еще бы! Поющий незнакомец оказался не кем иным, как Барсэлуком, известным в некоторых кругах как Игдорж Собака.
Барсэлук!
Откуда он здесь взялся? Что ищет?
А, похоже, ничего не ищет – поет. Лемешев, мать ити… Артист погорелого театра оперы и балета. Сейчас еще арию Ленского затянет. "Я люблю вас, Ольга!" Или, это не Ленского ария, Онегина? Да, в общем, не суть… Оба-на! Улегся! Прямо на то самое место. Что же он, полежать сюда пришел? А наверняка – ждет кого-то! Ну да, дожидается. Вот встал, прошелся… Прислушался… Снова лег… Засвистел…
Баурджин вдруг почувствовал, как слабо задрожала земля. Кто-то ехал! Всадник…
Барсэлук тоже услышал приближающийся топот копыт и быстро вскочил на ноги. Однако больше никаких действий не совершал – не хватался ни за лук, ни за саблю. Видать, это ехал тот, которого лазутчик и ждал. Ну да…
Нойон удивленно хлопнул глазами, увидев наконец всадника – черную фигуру на вороном коне. Черный дээл, черные узкие штаны, черные гуталы. На голове – черный колпак до самых бровей, низ лица прикрывает широкая повязка, тоже, естественно, черная… Черный всадник… Черт побери… Черный Охотник!
– Какие новости, Кара-Мерген? – Барсэлук вежливо поздоровался первым. – Давно тебя жду.
– Ты все сделал, как я сказал? – вместо приветствия осведомился всадник.
Лазутчик поклонился:
– Да, повелитель. Джаджираты больше не собираются уходить – я убрал зачинщиков.
Кара-Мерген хмуро кивнул:
– Что слышно о наших врагах?
– Да пока ничего.
– Плохо работаешь, Игдорж! Не оправдываешь затраченные на тебя деньги.
Испуганно задрожав, Барсэлук упал на колени:
– О, не гневайся, повелитель, клянусь всеми богами, я…
– Я на тебя не гневаюсь, – Черный Охотник положил руку на эфес сабли, – лишь сообщаю – что есть. Много разных слухов ходит по кочевьям, много чего можно почерпнуть. Ты просто не хочешь.
– Я хочу, хочу, повелитель! Да, забыл сказать… – лазутчик улыбнулся. – Я встретил странных торговцев, тангутов. Внедрился к ним под видом проводника.
Баурджин навострил уши.
– Ну? – Кара-Мерген сверкнул глазами. Ох, и глаза у него были – черные, узкие, злые. А лицо – насколько мог видеть нойон – не смуглое, а скорее желтое. – Почему они показались тебе странными?
– Слишком настойчиво расспрашивали про Джамуху. Ехали на север, с товарами.
– Ты должен был их допросить, а затем убить. Почему не сделал?
– Дикая Оэлун… – Барсэлук скривился. – Эта разбойная девка появилась так не вовремя… Господин, я давно говорил, что ее нужно убить!
– Убить? – Всадник неожиданно разразился злым каркающим смехом. – Ты совсем сошел с ума, Игдорж! Если мы будем убивать всех разбойников – кто же тогда будет держать в страхе окрестные племена? И будут они жить в спокойствии и довольстве, перестанут жаловаться великому хану, надеяться на его помощь. Ты этого хочешь, Игдорж?
– О, господин…