ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
После свежего морозного воздуха чад кабака показался Владигору особенно душным и смрадным. Жирный черный дым поднимался над трепещущими огнями двух сальных плошек, укрепленных в бревенчатых стенах по обе стороны широкой длинной стойки. За стойкой, на фоне разнокалиберных деревянных бочонков и глиняных кувшинчиков, возвышался пышный бюст хозяйки заведения, наливавшей вино в кружки и не глядя принимавшей горячие жестяные плошки из маленького окошечка за спиной. Двое половых - один длинный и худой, как оглобля, второй маленький и толстый, как колесная втулка - с дробным стуком расставляли все это на круглых деревянных подносах и носились между столами, расторопно заменяя опорожненную посуду наполненной. В кабаке стоял гвалт, густо пересыпаемый хриплой бранью и стуком кружек о тесаные дубовые столешницы.
Владигор и его спутники не ели уже почти сутки, и потому чад кухни не только раздражал им ноздри, но и слегка кружил ослабевшие головы. Они сидели в дальнем углу широкого длинного стола, куда едва достигал неверный желтый свет плошек, укрепленных над кабацкой стойкой. Других светильников в заведении не было, и Владигору оставалось лишь удивляться тому, как половые ориентируются в этом полумраке и не спотыкаются о калек, ползающих между скамьями. Половые в своих передвижениях проявляли поразительную ловкость: длинный и худой не только переступал через нищих, но еще и умудрялся на ходу сбрасывать объедки в их беззубые рты, а коротышка, натыкаясь на упавшего в проход пьяницу, либо просто перепрыгивал через него, либо вскакивал на стол и пробегал его из конца в конец, громыхая расставленными на подносе кружками и плошками.
Наблюдения за сноровистыми половыми и прочей кабацкой публикой так увлекли князя, что он, казалось, совершенно забыл не только о голоде, но и об аметисте, по-прежнему горевшем ярким кровавым огнем. Владигор заметил признак близкой беды лишь в тот момент, когда Берсень в толпе опрометчиво положил руку ему на плечо и тут же уткнулся лицом в собственные колени. Тогда он быстро поставил бывшего тысяцкого на ноги и стрельнул глазами по сторонам в надежде предупредить коварный удар уличного убийцы. Но опасения князя как будто ничем не подтвердились: горожане молча расходились по переулочкам, толпа редела, и к тому времени, когда князь и его спутники дошли до крыльца кабака, улица по обе стороны от них почти опустела. Перспективу справа перекрывал скомороший рыдван, обтянутый ветхим тряпьем поверх ивовых ребер, влево уходили перекошенные темные заборы, нависавшие над сточными канавами подобно мельничным крыльям.
Скоморохи бросили свое передвижное жилище в этом гнилом тупике, по-видимому, оттого, что все увеселительные зрелища в городе были запрещены по случаю траура. Траур, впрочем, вовсе не мешал кабацкому веселью, долетавшему до слуха Владигора сквозь хлипкую дощатую дверь заведения.
Князь первым спустился по ступенькам и, взявшись за деревянную ручку, еще раз взглянул на перстень. Аметист полыхал, как уголь в кузнечном горне, и потому Владигор не сразу шагнул через порог, но подождал, пока его глаза привыкнут к дымному подвальному полумраку.
Когда они уселись за стол, Берсень вспомнил о серой шерстинке, замеченной им на ноге князя. Ее странный, нарочито неприметный вид почему-то тревожил старого тысяцкого, и, пока князь созерцал кабацкую голь, Берсень не сводил глаз с двух нищих, то скрывавшихся под торцом стола, то с шумом выползавших оттуда. Старый тысяцкий никак не мог понять, чем они так возбуждены: временами ему казалось, что они ссорятся из-за какой-то ветошки, похожей на изношенный ночной колпак, когда же из-под стола доносился стук игральных костей и слабый звон монет, он полагал, что калеки бранятся по поводу игры.
Поссориться за этой игрой было немудрено: под столом была такая темень, что для подсчета выпавших очков нищим приходилось выбираться из-под стола и, поймав слабый просвет между спинами и задами гуляк, разглядывать два желтых крапчатых кубика. В этот миг как раз и возникала ссора, ибо нищий, державший кубики в зажатом кулаке, в последний момент норовил незаметно для товарища переменить положение граней в свою пользу, что, разумеется, не оставалось незамеченным и вызывало соответствующую реакцию. Обманутый или считавший себя таковым с воем набрасывал на голову обидчика драный колпак, выхватывал кости из его кулака и, быстро выставив на гранях нужный ему счет, предъявлял его своему партнеру, который к тому времени уже успевал сорвать колпак со своей головы. Тот, естественно, протестовал против такого наглого мошенничества, громко взывая к безответным спинам и задам присутствующих.
Владигор, краем глаза наблюдавший за этой возней, в конце концов, как ему показалось, понял ее причину и, когда нищие снова скрылись под столом и застучали костями о каменный пол, опустил вниз руку с перстнем.
- Зря ты это делаешь, князь, - сказал Ракел, рассеянно следивший за беготней половых, которые то приближались к их углу, как бы намереваясь принять заказ, то вновь удалялись в сторону стойки, ловко вращая над головами переполненные посудой подносы.
- Боишься, стянут? - спросил Владигор, с интересом прислушиваясь к пьяной болтовне за соседним столом.
- Ты им игру портишь, - сказал Ракел.
- Да? - удивился Владигор. - Каким образом?
- Смысл не в том, чтобы выиграть монету, - обстоятельно пояснил Ракел, - а в самой игре, точнее, в изобретении новых шулерских приемов, чтобы потом использовать их против новичка.
- При условии, что тот согласится играть вслепую, - сказал Владигор.
- А кто тебе сказал, что они играют вслепую? - спросил Ракел.
- Сейчас нет, - сказал Владигор, глянув на край скатерти, сквозь который просвечивало алое сияние аметиста.
- Эти мошенники отлично видят в темноте! - усмехнулся Ракел, дергая конец жилы и поправляя петлю на запястье.
- Дурак! Идиот! - пробормотал Урсул, когда петля на его запястье резким сжатием отозвалась на рывок Ракела.
- Но-но, побалуй еще у меня! - строго прикрикнул на него Ракел.
- Только и знаешь, что глотку драть! - буркнул Урсул. - Ты хоть понял, балда, на что они играют?
- На что бы ни играли, нам-то что с того? - усмехнулся Ракел. - Я с ними кости бросать не собираюсь!
- Не больно-то ты им нужен, костолом! - угрюмо проворчал Урсул, сверкнув глазами из-под выгоревших на солнце бровей. - Они на князя играют!
- На меня?! - опешил Владигор. - Как это?
- А так! - воскликнул Урсул, с неожиданной силой опрокидывая на него стол.
Скамья под князем и Берсенем откачнулась назад, столешница придавила их к бревенчатой стене, багровая вспышка аметиста озарила закопченный потолок, а затем в стену, как раз над левой ключицей Владигора, вонзился острый трехгранный стилет.
Князь вскочил на скамью, взглянул через край столешницы и едва различил во мраке безногое, распластанное на полу тело. Стилет по-прежнему торчал в доске, пальцы калеки крепко сплетались на его рукоятке, но белые, как куриные яйца, глазные яблоки были выбиты из глазниц и свисали на жилах по обе стороны лица. Сперва князь решил, что нищего покалечил Ракел, но, увидев, что бывший наемник крепко удерживает заломленную руку Урсула, усомнился в своих подозрениях и поискал глазами второго нищего. Тот, однако, как сквозь землю провалился. Под столом все было усыпано дочиста обглоданными костями и прочим мусором, не обнаруживавшим никаких следов поспешного бегства неуклюжего калеки.
Странно было и другое - кровавый свет аметиста погас, и теперь камень горел ровным голубым огнем, едва освещавшим тыл княжеской ладони.
- Доигрался, рвань! - Ракел, отпустив руку Урсула, кивнул на бесчувственное тело. - А второй-то каков ловкач! Я моргнуть не успел, как он его двумя пальцами в глаза ткнул, и готово дело! Где он, кстати?
Ракел прищурил глаза, обернулся и посмотрел в слабо освещенный проход между скамьями.
- Бог с ним! - сказал Владигор, склоняясь над ослепленным калекой.
Тот понемногу приходил в чувство: слабо вздохнул, провел свободной рукой от живота к подбородку, взъерошил пальцами клочковатую бороду и, вывернув ноздри, добрался до пустых окровавленных глазниц.
- Ох ты, нечистый дух! - пробормотал калека. - Опять зенки вышибли!
Он поводил пальцами вокруг левой глазницы, нашарил у виска свисающее глазное яблоко и, весьма ловко вправив его под отвернутое веко, посмотрел на склонившегося над ним князя.
- Дай, дай сольцы щепотку! - тут же запричитал нищий, загоняя второй глаз под рассеченную бровь.
Владигор, пораженный живучестью профессионального попрошайки, встал с колен и стал машинально развязывать висящий на поясе узелок с солью. Он даже не обратил внимания на то, что, как только нищий протянул к нему руку, голубой туман вокруг перстня вновь окрасился в кровавые тона, и уже готов был высыпать в раскрытую ладонь калеки содержимое своего мешочка, но тут вторая рука нищего выдернула из столешницы застрявший стилет, и если бы не Ракел, то острый трехгранный клинок не разминулся бы с княжеским животом. Бывший наемник внимательно следил за всей этой сценкой, и как только калека высвободил клинок из заточения, вновь обезоружил его ударом ноги в запястье. Ладонь нищего повисла плетью, а острие выпавшего стилета угодило в прореху на его груди.
Удар был слаб, это был даже и не удар, а, скорее, укол, оставивший на коже лишь неглубокий разрез. Но это незначительное повреждение почему-то привело нищего в совершеннейший ужас: он привстал, упираясь локтями в пол, и так вытаращился на каплю крови, выступившую из ранки, что его глаза, как показалось Владигору, вот-вот вновь выскочат из глазниц.
- Ы-и! Ы-и! - стонал он, вытягивая губы по направлению к ранке.