Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
«Для обеспечения за собой власти над народом на будущее время», пишет римский историк, «Моисей дал ему противные всякой человеческой нравственности обычаи. Что у нас преступно, то у них свято, и, наоборот, позволительно то, что в нас возбуждает отвращение». Недаром, даже, стоически выносливый Марк Аврелий, при взгляде на подданных Моисеева закона, патетически воскликнул: «о, маркоманы! о, квады! о, сарматы! Наконец-то я нашел людей, еще худших по сравнение с вами[33] ! Презрение римлян к иудеям разгоралось тем сильнее, чем поразительнее бросался им в глаза контраст между их претензиями, с одной стороны, и политическим порабощением с другой. Они провозглашали себя избранным, единственным, угодным Богу, народом, в будущем имеющим владычествовать над всем миром, и, однако, над ними тяготел неумолимый рок. Избегая всякого соприкосновения с победителями, чуждающиеся эллинской науки, побежденные представлялись римлянам жалким и невежественным народом. «Только один несчастный иудейский народ почитает единого Бога, настолько бессильного и слабого, ut 'sit romanis numinibus cum sua sibi natione captivus», читаем в «Октавие» Mинуция Феликса[34] . Замечательное обстоятельство! Довольно друживший с иудеями в начале своей «пророческой» деятельности, Мохаммед вынужден был потом не только порвать с ними всякие отношения, но и вести против них самую ожесточенную войну.
Что касается положения иудеев в средневековой Европе, то в каждом государстве с ними приключалось почти одно и то же: и народы, и правители вздыхали только об одном, как бы избавиться от этих необыкновенных граждан. Иудей в глазах тогдашних христиан представлялся худшим по сравнению с самым отъявленным язычником. На официальном языке церкви он назывался perfidus, – человеком, не заслуживающим никакого доверия. Естественных средств казалось недостаточно для обращения «вероломных», и потому осталась одна надежда только на сверхъестественную помощь. «Оremus et pro perfidis Judaeis» гласит литургийная молитва в великий пяток[35] . Очевидно, не легко жилось молитвенникам, но и судьба иудеев была подчас настолько жестокой, что они не знали, чем только умолить гонителей о пощаде. В смысл ultima ratio они ссылались на то, чтоб их не истребляли до конца хотя бы для напоминания своим гонителям о Христовых страданиях[36] !
И новая история не принесла чего-либо особого в отношения между иудеями и христианами: «суть» дела осталась такою же, какой и была. В той самой Франции, в которой торжественно провозглашены были на весь мир «droits de I'homme», нашелся непримиримый враг «самого ненавистного и бесчестного» народа, – это тот самый Вольтер, на которого, разве только по недоразумению, почему-то уповают, даже, такие иудейские ученые, каким был покойный Джеймс Дармстетер[37] . Фернейский же отшельник не находит слов для выражения своего крайнего презрения к «невежественному и варварскому народу»[38] , дышащему «религиозной ненавистью ко всем другим нациям и возмущающемся против всех властей, пресмыкающемуся в несчастии и наглому в благополучии»[39] . Презренное «l’argent fut l’objet de leur conduite dans tous les temps»[40] . Позднейший потомок «свободных мыслителей», Ренан «готов прежде всех признать, что семитическая раса, сравнительно с индоевропейской, представляет собой une combinaison inferiore de la nature humaine»[41] . «Поразительная простота (simplicite) семитического духа», пишет в другом месте тот же ученый, «стесняет человеческий мозг, замыкает его для всякой возвышенной идеи, для всякого утонченного чувства, для всякого разумного исследования»[42] . Если считать «разумными» эти рассуждения Ренана, то нельзя признать такими же высказанные им в речи «О первоначальном тождестве и постепенном разделении между иудейством и христианством»[43] . Впрочем, на то были особые, хотя и недостойные знаменитого писателя причины, из которых главнейшая – в бароне А.