Выражение лица, с которым она это сказала, было настолько презрительным, что Виллу нестерпимо захотелось стянуть с себя заодно и штаны, швырнуть их этой наглой бабе в лицо и приказать, чтобы постирала, в порядке наказания. Но в тот же момент он словно наново увидел крепкую розовую плоть Большой Рыжей Маргошки, ее обильные груди и широкие бедра. Его причинный орган набряк с такой силой, что едва уже помещался в штанах, и они оттопырились. Большая Рыжая тут же это заметила, и не скрываемое теперь презрение в ее взгляде заставило Вилла побагроветь от смущения. Хуже того, пока ее мать замывала безрукавку, Маленькая Маргошка плясала вокруг Вилла на безопасном расстоянии, высоко задирая юбчонку, виляя перед ним своей голой задницей, а он не знал, куда глаза девать.
Зато чуть позже, уже выходя из двери с влажной безрукавкой, перекинутой через руку, Вилл остановился, повернулся и сказал, словно только что вспомнив:
- Да, и еще. Изготовь-ка ты мне рубаху из белого камчатного полотна с вышитым гербом на груди: на серебряном поле красный дракон, вставший на дыбы над черным селением. И чтобы было готово к завтрашнему рассвету, принесешь мне сама.
- Ну вы видали такую наглость! - воскликнула Большая Рыжая Маргошка. - Ты не имеешь права требовать от меня такое.
- Я первый заместитель дракона, и это дает мне право на что угодно.
Он вышел с приятным сознанием, что теперь этой рыжей сучке придется просидеть за шитьем для пего всю ночь напролет, и заранее радуясь ее бессильной злобе.
С того дня, как схоронили Пака, прошло ровно три недели, и целительницы решили, что пора бы его и выкопать. Они ничего не сказали на заявление Вилла, что он тоже будет при этом присутствовать: никто из взрослых никогда ему ничего не говорил, разве что не было иного выхода, - и все равно, уныло тащась вслед за ними, он отлично понимал, что никому здесь не нужен.
Когда тело Пака достали из могилы и отнесли в Курилку, оно было похоже на огромный шишковатый корень какого-то растения. Непрерывно что-то напевая, женщины размотали полотняный свивальник, вымыли тело коровьей мочой и извлекли изо всех его отверстий замазку. Затем под язык ему засунули тонкую пальцевую косточку летучей мыши. О его переносицу разбили куриное яйцо, тщательно отделенный белок выпила одна из целительниц, а желток проглотила другая.
А под конец они вкололи ему пять кубиков декстроам-фетаминсульфата.
Паковы глаза широко распахнулись. От долгого лежания в мокрой болотной земле его кожа почернела как уголь, а волосы отбелились и стали совсем как седые, однако глаза его сохранили свой удивительный ярко-зеленый цвет. Во всем, за исключением одной детали, его тело осталось таким же, как и прежде, но это единственное исключение заставило целительниц грустно вздохнуть.
Правая нога его сохранилась лишь по колено. - Земля взяла свою дань, - объяснила одна из мудрых старух.
- Ноги было слишком уж мало, чтобы ее спасти, - сказала другая.
- Жалко, - вздохнула третья.
Затем все они вышли из хижины, оставив Пака на попечение Вилла.
Пак долго ничего не говорил, а только смотрел на свою культяпку; он сел и осторожно ее ощупал, словно убеждая себя, что отсутствующая плоть действительно отсутствует, а не стала вдруг невидимой под воздействием какого-то колдовства. Затем он скользнул глазами по белой рубашке Вилла и драконьему гербу на ней. А под конец его немигающий взгляд уперся Виллу прямо в глаза.
- Это ты во всем виноват.
- Так нечестно! - завопил Вилл. - Эта мина никаким боком не связана с драконом. Точильщик Ножниц и так бы нашел ее и притащил в деревню. Во всем виновата война, это она принесла на нашу голову и дракона, и мину, а уж в войне-то - ты не можешь этого не признать - я никак не виноват. - Для большей убедительности Вилл взял Пака за руку. - Чёртирион… - продолжил он, сильно понизив голос, чтобы никто вдруг не подслушал.
Но Пак с негодованием вырвал свою руку.
- Это больше не мое тайное имя! Я прошел сквозь тьму, и мой дух вернулся из гранитных покоев с новым именем - именем, которого и дракон не знает.
- Не знает, так скоро узнает, - печально заметил Вилл.
- Тебе что, очень этого хочется?
- Пак…
- Мое прежнее обычное имя тоже умерло, - сказал тот, кто был когда-то Паком Ягодником. Цепляясь за стену, он встал на единственную ногу и завернулся в то самое одеяло, на котором лежал. - Можешь звать меня Без-имени, потому что ни одно мое имя не слетит больше с твоих губ.
Без-имени неуклюже поскакал к двери. Там он секунду отдохнул, держась за косяк, а затем решительно преодолел порог и запрыгал дальше.
- Подожди! Даты послушай меня, пожалуйста! - крикнул вслед ему Вилл.
Молча и не поворачиваясь, Без-имени вскинул правую руку с выставленным средним пальцем.
От бессильного гнева глаза Вилла застлало красной пеленой.
- Мудила хренов! - закричал он вслед бывшему другу. - Поскакунчик безногий! Джонни-полторы-ноги!
С той самой ночи, как в него вошел дракон, Вилл не плакал ни разу, а теперь из его глаз так и хлынули слезы.
На самой вершине лета в деревню с диким ревом мощного мотора влетел на мотоцикле армейский вербовщик; к его заднему сиденью был приторочен большой желто-зеленый барабан. На нем был красивый красный мундир с двумя рядами медных пуговиц, и он приехал аж из самого Броселианда, выискивая парней, которых можно было бы призвать в авалонскую армию. Взвизгнув покрышками и подняв огромное облако пыли, он затормозил перед "Тощей собакой", опустил ногою подпорку, вошел в трактир и снял на весь вечер главный зал.
Выйдя опять наружу, он надел барабан и сыпанул на его туго натянутую кожу горсть золотых монет. Бум-Бум-де-Бум! Палочки выбивали из барабана громовые раскаты. Рап-Рап-э-Тап! Монеты подпрыгивали и танцевали, как капли на горячей сковородке. К этому времени у "Тощей собаки" собралась уже целая толпа.
- Сержант Бомбаст - так меня звать! - хохотал вербовщик. Бум! Бум! Та-ра-ра-ра-Бум! - Я послан сюда, чтоб героев искать! - Он вскинул палочки над головой и звонко ими постучал. Щелк! Щелк! Щелк! Щелк! Затем он сунул их за пояс, снял с себя барабан и поставил его рядом с собою на землю. Блеск золота слепил глаза, заставлял толпу забыть обо всем, кроме алчности. - Я хочу предложить отважным парням самолучшую службу, какая только предлагалась когда-либо мужчине. Прекрасную возможность обучиться профессии, стать достойным воином… и получать за это весьма, очень даже весьма хорошие деньги. Вот посмотрите на меня! - Он любовно похлопал себя по обширному брюху, - Разве я похож на заморыша?
Собравшиеся дружно засмеялись. Смеясь вместе с ними, сержант Бомбаст замешался в толпу, он бродил то туда, то сюда, обращаясь то к этому слушателю, то к другому.
- Нет, отнюдь не похож. По той очень простой и приятной причине, что армия прекрасно меня кормит. Она меня кормит, одевает и обувает, делает мне все, что я ни попрошу, разве что жопу не подтирает. А благодарен ли я ей за это? Благодарен ли? Так вот, я ей не благодарен. Нет, уважаемые сэры и девицы. Я настолько далек от какой-либо благодарности, что еще требую, чтобы армия за это же мне и платила! И сколько вы думаете? Сколько вы думаете, они мне платят? Принимая во внимание, что вся моя жратва, мои сапоги и штаны и даже моя сморкалка… - он выхватил из-за обшлага кружевной носовой платок и помахал им в воздухе, - что все это дается мне бесплатно, бесплатно, как воздух, которым мы дышим, и как земля, которую втираем себе в волосы в канун возжигания свеч. Так угадайте: сколько мне платят! - В этот момент случайные вроде бы блуждания в толпе вновь привели сержанта к барабану. Его кулак обрушился на барабан, заставив золотые монеты высоко подпрыгнуть, а собравшихся вздрогнуть. - Сорок три медных пенни в месяц! Толпа изумленно ахнула.