Зарин немного подумал.
- Нет, Реймонд Федорович, не стоит. Налетались на сегодня, да и погода портится.
Северная сторона горизонта набухала дождевыми тучами.
- Полагаю, "Заветный" уже подобрал вашего крестника. Вот пусть и сбегают до турка. Пойти, сказать радиотелеграфистам...
- А вот мне интересно... - негромко произнес Марченко, провожая взглядом каперанга, - откуда у турок такие орудия? Я еще понимаю, древние ружья... Но - карронды?
- Скоро узнаем, дюша мой! - хохотнул Лобанов-Ростовский. - Миноносники все в подробностях выспросят. А заодно объяснят османам, что нехорошо забижать русских авиаторов. Чревато.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
I
В открытом море
Эскадренный миноносец
"Заветный".
Сергей Велесов, писатель
Мощь шести тысяч лошадей
Во имя одного.
Строй уходящих кораблей -
Гнев, двигатель всего:
Мощь полосатых тел тиха,
Путей их не постичь,
Ждут Смерть, как Девы - жениха,
Искатели добыч!
Всегда любил киплинговский "Марш эскадренных миноносцев". А после того, как на одном из КСП-шных слетов, в середине восьмидесятых, его спели под гитару, песня эта на долгие годы стала в нашей компании хитом. А я мечтал о том, что никогда не сбудется, а если и оживет - то лишь во снах и на книжных страницах. И вот ведь: сбылось, да еще как!
Меня устроили в кают-компании "Заветного" - корабельный врач счел мое состояние недостаточно тяжелым для лазарета. На палубе я пробыл недолго; как только мою тушку подняли на борт (я категорически отказался от носилок, брезентового кокона с ремнями и деревянными ручками, в котором можно перемещать раненого по вертикальным трапам) погода как-то сразу испортилась. Похолодало; ветер не ласкал, как час назад, а пробирал до костей студеной не по-летнему промозглой сыростью, так что я обрадовался возможности спуститься в пышущие угольным теплом низы.
В кают-компании пусто. Неизвестно как втиснутый в эту тесноту кабинетный рояль прикрыт полотняным чехлом. Стулья, в ожидании качки, задвинуты под общий стол. Вестовой - рыжеволосый, веснушчатый матросик, едва достающий мне до плеча, - принес жестяной чайник с крепким чаем и склянку с ромом: осведомившись, "не желает ли вашбродие еще чего?", потоптался возле буфета, перебрал без надобности салфетки и удалился.
Глухо шумят винты, из-за переборки доносился стук машины. Стаканы в буфете дребезжат в такт ударам корпуса о волны, и звук этот сливается с шумом воды за тонким бортом. Красота!
***
Меньше всего я ожидал, что меня оставят в полном одиночестве. Но факт есть факт: до сих пор моей персоной заинтересовались лишь вестовой да врач. Эскулап со всем пиететом проводил меня в кают-компанию, поводил под носом ваткой, остро пахнущей нашатырем и удалился, посоветовав на прощание употребить для поправки здоровья горячего чаю. Лучше - с коньяком. Каковому занятию я и предавался вот уже полчаса.
Вестовой заодно приволок сюда и мой баул. А вот шлюпочный контейнер не прихватил - видимо, боцман, руководивший моим спасением, опознал судовое имущество и наложил на него свою волосатую, с вытатуированным якорем, лапищу. Боцман есть боцман - что в Советском флоте, что в Российском Императорском, что, подозреваю, и в древнефиникийском. Пожалуй, это мне на руку, наверняка корабельный куркуль припрятал мое барахло в потаенную каптерку, имея намерение разобраться с ним как-нибудь на досуге. Так что прямо сейчас разоблачение мне не грозит, тем более, что и в бауле, судя по всему, никто копаться не стал. И это удивительно - конечно, здесь нет ни Особых отделов, ни контрразведки СМЕРШ, но ведь время-то военное...
Да, именно так. Судя по всему, взбесившийся "Пробой" закинул меня лет на сто назад, в самый разгар Первой мировой. Если точнее - то не раньше 1916-го года. В свое время мне пришлось детально изучить миноносцы типа "Лейтенант Пущин", и я знал, что "Заветный" - тот, на котором я нахожусь сейчас, - получил вторую семидесятипятимиллиметровку Канэ взамен хилых гочкисов только в шестнадцатом году. Я разглядел орудие на полуюте и сомнений не испытывал - на дворе шестнадцатый год. И уж точно не семнадцатый: чувствуется старорежимная флотская дисциплина, а никак не революционная...
Что ж, уже хорошо. Я развалился на низком, обтянутом полосатой тканью, канапе и стал вспоминать все, что знал о Проекте.
II
Турция
Провинция Зонгулдак
Где-то на берегу
Баш-чауш не знал немецкого. Он даже ни разу в жизни не слыхал звуков этого языка, а потому ни слова не понял из того, что втолковывал ему командир субмарины. А обер-лейтенант Ганс Лютйоганн объяснял бестолковому союзнику, что подводная лодка получила повреждения в бою; что морская вода залила аккумуляторные ямы, и половина его людей валяются без сознания, отравленные хлором. И надо как можно скорее отыскать врачей, так как на их "малютке" врача не полагается по штату, а единственный фельдшер в обмороке.
Несколько турецких слов, которые обер-лейтенант цур зее выучил во время недолгого пребывания в Стамбуле, только запутали дело. Видимо это были не те слова; услышав их турок дико завращал глазами и надсадно заорал. Обер-лейтенант, было, повеселел, услышав в этой абракадабре несколько французских слов, и попробовал перейти на язык Руссо и Дидро. Рано обрадовался - турок возбудился еще сильнее. Воткнул саблю в песок и замахал руками, на манер ветряной мельницы.
Тем временем, на палубе творилось сущее безобразие. Матросы, кое-как выбравшиеся из загазованных отсеков, вяло отмахивались от османов. Те, как саранча, облепили субмарину. Они хватали немцев за руки, один турок попытался влезть в открытый люк, но несколько секунд спустя пробкой выскочил оттуда и принялся блевать прямо на палубный настил. Боцман Моршладт, увидав столь непочтительное отношение к боевой единице Кайзермарине, отвесил негодяю оплеуху, от которой тот кувырнулся за борт, в неглубокую, испятнанную нефтью воду.
Тут же за борт полетел сам Моршладт с кривым курдским ножом между лопаток - Пшитиван отомстил за обиду, нанесенную сородичу. На мгновение на палубе воцарилась тишина - немцы не могли поверить собственным глазам, - и все потонуло в диких воплях на гортанном курдском наречии.
Обер-лейтенант едва успел схватиться за рукоятку люгера - он оставил кобуру раскрытой, отправляясь на переговоры - как на затылок его обрушилась рукоять сабли, и мир померк для Ганса Лютйоганна. Баш-чауш заорал на подчиненных, еще надеясь остановить резню, но было уже поздно: Ханемед ловко, как барану, перехватил горло последнему чужаку, вздел перемазанные кровью руки над головой и засмеялся, широко разевая черную щербатую пасть. Остальные курды вторили соплеменнику, не отрываясь, от дела - обшаривали тела моряков. Пшитиван метался между соплеменниками, размахивая саблей и орал, требуя, чтобы добычу - чикальму! - складывали вместе, и никто не смел бы присвоить хоть медную монетку.
Баш-чауш понял, что погиб. Моряки из Франикстана, это ясно. И теперь начальство, чтобы избавить свою шею от петли, пошлет в Стамбул его, баш-чауша, голову - лишь бы умилостивить грозных союзников Повелителя правоверных.
III
Из книги Уильяма Гаррета
"Два года в русском плену.
Крымская эпопея"
"Русский корабль мы заметили издали - его выдал густой шлейф дыма. Офицеры и матросы "Фьюриеса" в гробовом молчании замерли у фальшборта, наблюдая за приближающимся неприятелем. Ни слова не слетало с губ, дыхание застыло, сердца, казалось, перестали биться - вид стремительно несущегося вражеского судна сковывал волю, наполняя души страхом.
И, клянусь пятью ранами Спасителя, было отчего замереть в ужасе! Неприятельский корабль летел по гребням волн, волоча за собой непроницаемую завесу черной, как адские муки, угольной копоти. Его форштевень и полубак порой скрывались в огромном снежно-белом буруне; вода кипела за кормой, выдавая невероятную скорость хода. "Узлов двадцать пять, не меньше…" - глухо произнес энсин Джереми Пратт. "Разве такое возможно? - удивился я, ведь самые ходкие корабли флота Ее Величества едва развивали под парами пятнадцать узлов!
Облик русского - белое полотнище с крестом Св. Андрея не оставляло в этом никаких сомнений! - корабля поражал воображение. Низкий, длинный, похожий на гребные гички, заполняющие Темзу в воскресные дни; четыре короткие трубы, из которым клубами валил дым, выдавали невероятную мощь судовых машин. Мачт на корабле, можно считать, не было вовсе - невозможно представить, чтобы эти тростинки несли паруса! Не было видно и пушечных портов; сэр Уллербоу, артиллерийский офицер, высказал предположение, что орудия стоят на верхнем деке. Так, скорее всего, и было - когда русский корабль приблизился, мы сумели оценить его размеры. Он был заметно меньше нашего фрегата; особенно бросался в глаза низкий борт и чрезвычайная узость корпуса. Второй штурман Улки Смитсон высказал предположение, что мореходные качества этого корабля невысоки. Впоследствии это подтвердилось: русское судно, относящееся к неизвестному у нас классу "минный носитель", не слишком хорошо переносило сильное волнение.