Всего за 104.9 руб. Купить полную версию
Шаги перед кухней – она повернулась навстречу… И увидела татарина, в металлической шапке с болтающимися позади волчьими хвостами, стеганом затасканном халате, с черными усами, тянущимися над верхней губой и по сторонам спускающимися вниз, с кривой саблей, покачивающейся в правой руке. Наткнувшись на молодую, ладную бабу, татарин осклабился и шагнул вперед. Он не знал только одного: перед ним стояла не сладкая добыча, а воин, успевший пройти уже три военных похода.
Торопливым движением Юля подбросила край скамейки, швыряя ее на разбойника, а когда тот вскинул вверх руки, защищаясь, припала на колено и со всей силы врезала кочергой по выглядывающей из-под халата ноге – чуть-чуть ниже колена. Татарин хрюкнул от боли, падая в сторону, и второй удар пришелся ему в лицо. Потом еще и еще – женщина пыталась перебить ему горло, но постоянно промахивалась и в кровавую кашу расколошматила всю нижнюю часть лица. Потом, спохватившись, кинулась в горницу, захлопнула входную дверь, кинулась к окну.
Ероха лежал, скрючившись, над кучей дранки, топор валялся в стороне. Неподалеку отчаянно визжала Мелитиния, с которой два татарина сдирали сарафан. А может, просто пытались ее удержать. У навеса бабы вилами отмахивались еще от нескольких бандитов.
– Епическая сила! – Юля кинулась в спальню, схватилась за лук, на ходу напялила перчатку, остановилась перед окном. Схватила стрелу с белым оперением – граненую, – натянула тетиву.
Тен-нь! – стрела пробила голову тискавшего Мелитинию татарина и вошла глубоко в столб навеса за его спиной. Второй, бросив девушку, заметался, не понимая, откуда стреляли. Мелитиния кинулась к Ерохе, упала сверху, обняла.
Тен-нь! – один из татар, сбивших-таки баб с ног, вскочил, с воем закружился, пытаясь выдернуть стрелу, пришпилившую правую руку к телу. Остальные шарахнулись в стороны. Бабы, правда, слабо шевелясь, остались лежать.
Юля схватила третью стрелу, обвела глазами двор. Пусто… Ни одного бандита.
В соседней комнате что-то тихо стукнуло. Она метнулась туда, торопливо затоптала дымящуюся головешку. Рядом упала еще одна. В соседней комнате тоже послышался стук. Ерунда – доски еще сырые, не разгорятся. Шаги!
Она кинулась через кухню, увидела впереди тень, вскинула оружие и выпустила стрелу в захлопнувшуюся дверь. Стрела легко пробила тонкие – в два пальца – доски и ушла дальше, но, судя по тишине, ни в кого не попала. Грохот позади! Опять впереди.
– Едрит твою налево! – Куча ничем незакрытых окон в полудостроенном доме, и она одна на все комнаты!
Шорох сбоку, она крутанулась – но татарин уже прыгнул, сбивая ее с ног. Юля отлетела в сторону, но лука не выпустила. Вскочила снова. Не меньше четырех воняющих прогорклым жиром бандитов вломились в комнату и, подхватив длинную скамью, прижали ее к стене, не давая вскинуть лук. Кто-то из них сильно ударил ее по лицу – так, что в ушах зазвенело, – еще кто-то рванул за волосы. Оружие моментально вывернули из рук. Ее выволокли на середину комнаты, принялись избивать, а когда она упала – пинать со всех сторон ногами. Пару раз Юля пыталась подняться, но вскоре перед глазами расползлась красная пелена, по которой плыли синие, зеленые и сиреневые круги, и она окончательно провалилась в забытье.
* * *
От сильного толчка под ребра Юля вскрикнула и очнулась. Нет, ее уже не били – просто она валялась в трясущейся телеге, с туго связанными за спиной руками и смотанными вместе ногами, кинутая вперемешку с котлами, кувшинами, вилами, топорами и ящиком со свежезапеченной рыбой. Почему-то именно собственноручно выловленная ею и приготовленная для мужиков рыба взбесила Юлю больше всего – приперлись уроды, нахапали чужого, уволокли все. Сами должны ловить, коли жрать хочется!
Она дернулась, пытаясь освободиться, но ничего не добилась. Телега подпрыгнула на очередной кочке – и большой медный котел опять больно саданул ее по ребрам. Ноги прижало тяжестью. Она покосилась вниз и обнаружила, что на них скатился большой тюк, сильно смахивающий на ее собственную постель – скатанные вместе медвежью шкуру и лисью накидку. Боярыня снова дернулась, теперь пытаясь избавиться от тяжести, но не смогла и этого. Скрутили ее на совесть. Вот только рот открытым оставили – кричи, не хочу. Но женщина уже успела сообразить, что попалась в полон к татарам, – а в таком случае лишнего внимания к себе лучше не привлекать.
Опять кочка – опять удар по ребрам. Интересно, они специально так сделали, или просто бездумно свалили всю добычу, живую и неживую, в общую кучу? Солнце над самым горизонтом стоит. Сейчас утро или вечер? Их разграбили сегодня или вчера? Судя по тому, как пересохло во рту и подвело желудок, – точно вчера. И значит… Она опять дернулась всем телом, и снова расслабилась. Значит, понятно, почему с такой силой хочется в одно место.
Телега резко качнулась, и котел в очередной раз подпрыгнул у нее на боку. Юля скрипнула зубами от боли и снова закрыла глаза. Скорей бы все это кончилось. Так или иначе.
По счастью, солнце действительно катилось к закату, и в наступающих сумерках телега остановилась. Вскоре потянуло дымком, запахло жареным мясом, отчего давно опустевший желудок свело острой болью. Вскоре донесся смех, жалобные женские выкрики и стоны. Вполне красноречивые звуки. Довольные перекрикивания удовлетворивших похоть мужчин. Юля бессильно скрипнула зубами, но предпочла затаиться – ей вовсе не улыбалось оказаться татарской подстилкой вместе со своими крестьянками. Хотя, конечно, рано или поздно настанет и ее очередь: раз уж сцапали, теперь неминуемого не избежать.
Мужские и женские голоса удалялись, приближались. Голоса спокойные и даже веселые – и Юля никак не могла понять, чему могут радоваться бабы после всего того, что с ними случилось? Снова донеслись гортанные выкрики, женский плач, чей-то болезненный стон. Нет, пусть уж лучше про нее забудут. Забудут на несколько дней, и тогда избавление придет само собой.
* * *
Проснулась она снова от удара котла по ребрам. Невольно застонала, но на ее вскрик в звуковом многоголосье никто внимания не обратил. Похоже, где-то орали верблюды – слышала она однажды этот звук в зоопарке. Тревожно ржали кони, поскрипывали несмазанные колеса множества повозок. Требовательно кричали мужчины, просительно – женщины. Во рту сухо перекатывался песок, но слюны не было и в помине. Рук она почти уже и не чувствовала, а все еще зажатые тюком ноги словно горели огнем.
"Интересно, куда они могут нас гнать? – попыталась прикинуть Юля. – Середина шестнадцатого века, между Россией и Османской империей Дикое поле лежит, от Оскола до Крыма никак не менее пяти-шести сотен километров получается. Других жилых мест нет. Значит, в Крым везут, в Турцию. Нет, пожалуй сдохну я куда раньше, чем они доберутся до места. Сдохну, протухну и пропитаю своей вонью нашу семейную с Варламом постель и все деревяшки. Хрен они тогда чего продать смогут".
В данный момент даже такая месть показалась ей сладостной, и она попыталась задержать дыхание – умереть прямо сейчас, без лишних, ненужных мук.
Но когда перед глазами уже начали плыть синие и красные круги, рефлексы взяли верх, и она глубоко, всей грудью, вздохнула. Что ж, придется ждать смерти от жажды. Тоже, сказывают, недолго. Телегу опять качнуло, котел снова подпрыгнул, и Юля болезненно сморщилась – скорее бы!
К вечеру она не чувствовала не только рук и ног, но и своего бока, однако облегчения это не принесло – острые, пронзающие все тело волны сменились однообразной, постоянной, тянуще-нудной болью.
Когда татары остановились на очередной ночлег и опять принялись насиловать полонянок, Юля уже не испытывала никаких эмоций, тоскливо ожидая только одного: скорее бы забытье. А еще лучше – смерть.
Она даже не заметила, когда очередной вечер сменился новым утром и повозка двинулась вперед, перекатывая по онемевшим ребрам давяще-невыносимый котел. И не придала значения истошным воплям, звону стали, непривычной дневной остановке. Разум пробудился, только когда она увидела над собой лицо Варлама, ощутила, как ее подняли мужнины руки и переложили на жесткую, как камень, землю, покрытую обломками пересохшей травы.
– Юленька, ты как? Юленька, любая моя…
– А-а… – попыталась она ответить, но за прошедшие дни рот пересох так же, как окружающая степь.
Варлам засуетился, поднес к губам горлышко бурдюка. Она ощутила во рту непривычную влагу, закашлялась, выплюнула песок. Потом снова сполоснула язык и выплюнула, и только после этого смогла пить.
– Как ты, ненаглядная моя?
– Спасибо, чертовски погано… – Она опять закашлялась. – Руки развяжи…
– Да порезал я уже путы все твои.
– Да? – Она снова дернула руками, но не обнаружила никаких ответных ощущений. – Встать помоги.
Варлам положил ее руку себе на плечо, выпрямился во весь рост. Она повисла на нем, пытаясь поставить ноги на ширину плеч, и ощутила, как конечности очень медленно наливаются словно расплавленным свинцом. Опустила глаза вниз – ноги на месте. Посмотрела на свою руку, что лежала на плече Варлама, потом на другую, свисающую вниз. Пошевелила пальцами – двигаются.
– Кажется, цела…
– Конечно, цела, боярыня! – подъехал и загарцевал рядом Сергей Храмцов. – Кто же такую красоту попортить решится?! Побили, вижу, изрядно, но увечить не стали. Думали, до Крыма заживет, а там этакую красавицу за хороший барыш сбыть удастся. Они же не дураки – сами себя золота лишать!
– Слушай, ты, уродец, – прохрипела Юля. – Где твои разъезды хваленые, почему не упредил никто?