Прозоров Александр Дмитриевич - Дикое поле стр 10.

Дмитрий Федорович задумался. Так получалось, что приехавшие с ввозными грамотами братья сядут на землю от Донца до Оскола – аккурат поперек печально известного Изюмского шляха. С одной стороны, это хорошо: родичи, друг за друга стоять станут, не предадут, через соседские земли ворога не пустят. Будет лишний заслон между Осколом и Диким полем. День-два простоят – и то дело великое. Крепость к осаде подготовить можно, волость исполчить, смердов укрыть. Да только… Только ходят татары по Изюмскому шляху зачастую не сотней-другой, а многотысячными ордами.

Воевода вздохнул, объел белое мясо и закончил:

– Земли у вас, бояре, будет много, а вот людей – мало.

– Кое-кто из смердов с нами приехал, – похвастался надтреснутым голосом Николай. – Из отцовского поместья.

– Много? – навострил уши царский наместник.

– Не очень, – вздохнул Григорий. – Холопов, что в закупе еще несколько лет быть должны, отец пятерых послал. Две девки дворовые увязались, смердов около десятка, что при отцах жили, а сами ни в крепостные садиться не спешили, ни дела пытать никуда не уходили. Мы им здесь землю любую на выбор пообещали, сколько захотят, да подъемные. Ну, и еще шесть семей молодых – смерды с женами решились тоже на новые места податься. Чтобы и земли, сколько взять смогут, и детям, куда расширяться, место имелось. Никита, сын кузнеца нашего, с женой и малышом тоже поехать согласился. Уж не стану и признаваться, что мы ему пообещали.

– От податей и оброка освобождение, пока работать сможет, – ухмыльнулся воевода, знавший цену хорошему кузнецу, и хитро прищурился: – Стало быть, четверо молодых, неженатых бояр в нашей волости появилось? То-то девки обрадуются! Вы как, погостите в Осколе пару дней, али дальше двинетесь?

– Дальше, – решительно хлопнул ладонями по столу Григорий Батов. – Не терпится мне землю свою увидеть.

– Дальше, так дальше, – не стал спорить воевода. – Завтра к полудню и доберетесь. Вы, как я понимаю, братья? Стало быть, землю, согласно ввозных грамот, сами поделите, не подеретесь? Тогда я с вами не поеду, боярина в сопровождение дам. При нем межи поставите, а мне потом отпишете, что споров нет. Согласны?

Батовы переглянулись и закивали.

– Фекла! – крикнул боярин Шуйский. – Кваску гостям принеси, угощение запить! И Сергей Михайловича мне позови!

Спустя полчаса объевшиеся до приятной тяжести в животах люди запрягли так же неплохо подкрепившихся лошадей в телеги, подтянули скакунам подпруги, после чего обоз развернулся в длинную ленту и пополз в сторону ворот. Воинский отряд увеличился теперь еще на пятерых витязей: к нему присоединился боярин Сергей Михайлович Храмцов со своими одетыми в тегиляи смердами.

Сам боярин тоже не мог похвастаться богатым доспехом – его защищал только куяк, сверкающий нашитой на суконную основу стальной чешуей, да остроконечный шишак с кольчужной бармицей. Остальная справа была обычной – лук, сабля, рогатина, шестопер, два заводных коня. Да иначе и невозможно – иначе воина никто на смотр не пустит, службу не зачтут, поместья лишат… Одним словом, не допустит никто, чтобы боярин без достаточного оружия под рукой оказался.

– А что, боярин Сергей, – поинтересовался Григорий Батов. – Смотр был у вас недавно, исполчали волость, али всегда бояре при воеводе службу ратную несут?

– Нельзя у нас иначе, боярин, – не смог сдержать зевок кареглазый витязь и только прикрыл рукой рот, да погладил растерянно русую – в цвет волос – бороду. – Дозоры постоянно приходится в степь рассылать. Разъезды порубежные. Татары шалят. Не дай Бог не успеем хоть за день о подходе орды к крупной деревне упредить: половину поместий враз обезлюдят. Я еще ладно. Моя деревня, Герасимовка, за Осколом, к ней мимо крепости особо и не пройдешь. А кто по эту сторону, кто справа или слева – беда для них случится страшная, коли вовремя не сообщить. Как басурман увидим, сразу костры сигнальные палим, вестников посылаем.

– И куда люди прячутся?

– Кто вблизи чащобы непролазной живет, в нее уходит, в схронах отсиживается. Кто ближе к крепости, в Оскол, под защиту стен со скотиной собираются. Некоторые в боярских усадьбах отсиживаются, где стены крепкие. Татары ведь налегке сюда приходят – украсть, что плохо лежит, да людей зазевавшихся сцапать. Машин стенобитных у них нет, пушек тоже. Стены копать или калить они не умеют, навеса толкового от стрел и камней поставить – тоже. Поносятся неделю-другую из стороны в сторону, да назад тикают, пока воевода волость исполчить не успел, да кованую конницу на них вывести.

– Две недели? – не поверил своим ушам Батов. – Пошто так долго? Нас Семен Прокофьевич за три дня на коней поднять успевал, а на четвертый уже в сечу вел.

– Ты не сравнивай, боярин, тупоголовых схизматиков и татарвье хитрое, – покачал головой боярин Храмцов. – Коли орда пришла – враз по всем дорогам рассыплется, ни пройти, ни проехать. Приходится близким соседям в усадьбе покрупнее собираться, а потом малой ратью дальние усадьбы объезжать. Одно хорошо: трусливы татары, как мыши. Коли меньше их, чем пятеро на одного – от одного русского вида разбегаются.

– Так вы постоянно исполченными живете, или в усадьбах? – запутался Григорий.

– Вкруг на разъезд выходим, – пояснил сопровождающий. – Две недели в поле, потом месяц на хозяйстве.

– Трехсменка, что ли, получается? – поинтересовалась слышавшая громкий рассказ Юля.

Боярин Храмцов оглянулся на нее, потом глазами указал собеседнику вперед и пнул пятками коня, переходя в галоп. Григорий, удивленно пожав плечами, припустил следом.

– Что за татарка странная с вами? – негромко поинтересовался витязь.

– Это боярыня Юлия? – несколько удивился Григорий, который за два последних года привык, что девушка во всем держится с мужчинами на равных. – Жена она брату моему, Варламу. И не татарка совсем. Сильно обижается, если так называют.

– А пошто в штанах? – недоверчиво покачал головой Сергей Храмцов. – И вообще одета не по-бабьи. Лук боевой при ней еще. Зачем?

– Ты только при ней не спроси, – широко улыбнулся боярин Григорий. – А то, как брат, на заклад нарвешься. Она о прошлой зиме при всей рати любое желание выполнить обещала тому, кто лучше ее стреляет.

– Ну? – заинтересовался воин.

– С двухсот саженей по сосне из десяти стрел ни разу не промахнулась.

– Не может быть!

– А ты заложись, Сергей Михайлович, – улыбка боярина Батова стала ехидной. – Может, у нее и еще какие желания есть?

– Перекрестись! – На этот раз витязь оглянулся на всадницу с уважением.

– Вот те крест, – небрежно обмахнулся Батов. – Да ты сам посмотри. Видишь, окромя лука да косаря, никакого орудия не носит? Потому как, хоть и баба, а понимает, что в рукопашной ей мужика не одолеть. Только издалека разить может.

Вот тут новоиспеченный боярин Григорий Батов глубоко ошибался. Как раз в рукопашной схватке Юленька очень даже могла преподнести самонадеянному мужику немало неприятных сюрпризов, потому как, мастер спорта по стрельбе из лука, член сборной Союза, на спортивных сборах походила она и на занятия по самбо. И хотя ни на какие разряды претендовать не пыталась – на практике кое-какие приемы применять умела. Увы, в шестнадцатом веке, в который ее угораздило провалиться на Неве вместе со всем военно-историческим фестивалем, воины предпочитали пользоваться не ножами и кулаками, а кистенями и длинноклинковым оружием. А против остро отточенного меча не существует приемов ни в карате, ни в айки-до, ни даже в рожденном двадцатым веком самбо.

Глава 3
Девлет-Гирей

Александр Тирц дважды обошел вокруг подведенной ему кобылы и задумчиво потер нос. С одной стороны, он прекрасно понимал, что в дальние походы все равно понадобится ходить верхом, а значит, рано или поздно на коня садиться придется. С другой – этот момент ему хотелось оттянуть. С третьей – он никак не ожидал, что хваленые татарские кони, наводящие ужас на окружающие народы, больше всего напоминают пони. При своем добротном росте в метр девяносто четыре, как намерили в армии перед демобилизацией, кандидат физических наук подозревал, что пешком сможет идти не намного медленнее этакого скакуна.

– Тебя долго ждать, неверный?! – повелительно рыкнул Алги-мурза, покачиваясь в седле.

– Заткнись, шею сверну, – не оборачиваясь, но четко и внятно ответил русский.

– Да как ты смеешь! – Татарин, одетый в толстый ватный, многократно простеганный, коричневый халат, схватился за саблю и двинулся вперед.

Русский не дрогнул, с полным презрением к воину продолжая интересоваться только кобылой.

– Да я тебя! – Алги-мурза обнажил клинок.

Русский задумчиво потрогал переднюю луку седла, заднюю, погладил тебеньки, недоверчиво попробовал на прочность стремена.

– В куски изрублю, собакам скормлю!

– И долго мне этого ждать? – Тирц внезапно выпрямился и повернулся к мурзе. – Ну?

В этот момент Алги-мурза в полной мере осознал, что голова русского находится на том же уровне, что и у него, сидящего верхом. Что взгляд темных глаз мало отличается по холоду и глубине от взгляда отрубленной палачом головы. Одного этого взгляда вполне хватало, чтобы понять: убить такого человека невозможно. Он либо заговорен от смерти, либо уже мертв, но еще не знает об этом. Помнится, аравийские дервиши рассказывали истории про бродящих мертвецов…

Вдобавок, русский закован в изрядно помятую кирасу, явно побывавшую не в одной переделке, а на поясе у него болтается меч, длиной превышающий половину его роста. И Алги-мурза всем своим нутром чувствовал желание неверного кого-нибудь этим мечом проткнуть.

Татарин осторожно покосился на Кароки-мурзу, надеясь, что тот наконец-то остановит ссору, но бей Кара-Сова словно ничего и не замечал.