Всего за 69.9 руб. Купить полную версию
– Какая же тут "разведка"? Это, скорее, диверсия.
– Я тоже так думаю.
– В международном масштабе.
– Ну да.
– И что будет, если ты возьмешься?
– Будет с кем? Со мной? Со мной – все, что хочешь. Если это всерьез, то меня потом, как исполнителя, первым же и уберут.
– Кто – наши?
– "Наши", "ваши"… Какая разница? Если всерьез мировую историю под корнем пошатать, порыть, а потом сюда вернуться – кто будет здесь "наш"? А кто "ваш"? Вот ты бывал в будущем, тридцать пятом веке, там как к такому относятся, к влезанию в историю?
– Хуже, чем у нас – к милиции. Да и вообще все это запрещено наглухо.
– А почему?
– Ну, потому что… – Алексей задумался, затем усмехнулся: – Вот ты слетаешь к викингам, нарубишь там дров, тогда узнаешь. Я рассказать не могу. Знаю, но не могу: заблокировано.
– Это я понимаю, но ты хотя бы намекни. Я пойму.
– Да тут и понимать нечего. Знаешь, как у Тютчева: "Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется". Обычные, самые невзрачные поступки иногда вызывают совершенно неожиданные, непредсказуемые последствия.
– Тогда непонятно. Я, лично я, Батыю Новгород взять помешал, а ничего страшного не случилось. Все как было, так и осталось. Никаких перемен! Почему?
– Потому что ты не вмешивался в историю.
– Как это так – "не вмешивался"? – обалдел Аверьянов-старший. – Да я собственными, вот этими, руками…
– Да, верно. Только дело-то в том, что так именно и должно было быть. Обыкновенная временна2я петля. Не только прошлое оказывает влияние на будущее. Но и будущее влияет на прошлое. Мир един, и время тоже. Все существует всегда и везде, как бы одновременно и в одной-единственной точке. Скажу попроще: не только прошлое определяет будущее, но и будущее тоже сильно влияет на свое же прошлое. В тринадцатом веке Русь не могла ничего противопоставить Батыю, но, выплеснув волю к победе вперед, в свое будущее, она получила из него спасение – тебя. Прошлое взмолилось, будущее снизошло. Временна2я петля. Это, конечно, кажется чудом. Но чудо не волшебство, ведь каждому воздастся по вере его – основной закон духовного строения мира. Ведь это известно всем и очень давно. Одним словом, будущее отбрасывает в прошлое свои тени. Про это Кемпбелл уж сколько лет назад стишок написал:
T’is the sunset of life gives a mystical lore,
And coming events cast their shadows before…
– На тебя явно суп плохо подействовал. Не верится, что тебе четырнадцать.
– А мне уже почти шестнадцать, папа.
– Да, так порой кажется. А иногда кажется, что тебе все тридцать уже.
– На самом деле мне двадцать три. Я же в будущем десять лет провел, пока сюда вырваться смог. Доказал им необходимость. Они меня омолодили, конечно, как могли, чтоб я от поколения своего не оторвался… Им удалось, но не вполне…
– Слушай, а ведь ты пьяный, Алешка…
– Суп… Это суп… Первобытный бульон… – прошептал Алексей, теряя сознание.
"Что делать?" В голове у Николая мельтешили какие-то дикие мысли. Он подхватил отключившегося сына и поволок к хронотопу. Мельком кинув взгляд на праокеанский простор, он обомлел от увиденного…
Вся поверхность воды – от берега до горизонта – кишела русалками. Воды, можно сказать, видно не было: сплошное месиво русалочьих тел.
Бабы, самые разные бабы и девушки, девочки, на любой вкус и размер, составляли волнующуюся поверхность, вздымаясь волнами, накатывая сотнями и тысячами тел на девственный кварцевый песок – желтый, с могучими языками песка то темно-красного, то белоснежного, кораллового…
Море, безбрежный океан женских тел и рыбьих хвостов, вызывало сильнейшее головокружение и бурный приступ неудержимой похоти: броситься в эти волны и отключиться, закружиться в них, – бабы, бабы, бабы.
Настоящие голые бабы!!!
Краем сознания он вдруг схватил ситуацию, как бы сумев взглянуть на нее со стороны: сделав широкий полукруг, он уже тащил Алешку к воде, к этим желанным волнам, тащил волоком, спиной, – к приветливо шипящему океану женских обтекаемых форм, загибов, впадин и изгибов, девичьих завихрений, девчачьих нежностей.
Он волок сына к кромке, к шелесту, прохладе и ласке волн, двигаясь спиной вперед, не глядя в надвигающееся на них счастье, то резко оглядываясь через плечо, то быстро сгибаясь, кидая взгляд назад между своих ног. Взгляд между ног радовал больше, чем вид через плечо: между ног все смотрелось вверх тормашками, и в этом случае безбрежная волнующаяся бездна баб казалась небом… Небосвод баб! Радуга девок! Во как – тучкуются и кучкуются!
Поняв, что сходит с ума, Николай, сделав неимоверное усилие над собой, выпустил из рук куртку сына и выхватил из кармана штрих-кодер. В мертвом экранчике дисплея отразилось его собственное сумасшедшее лицо, причем, что странно, отразилось, как в зеркале, в цвете, испугав красными, кровавыми зрачками глаз – как получалось порой лет десять назад на снимках с фотовспышкой.
Help! Надо найти клавишу "Help"! Но "хэлпа" не было, была кнопка "ЧП", а рядом с ней тумблер "нешт. ситуац.".
Нажав кнопку и щелкнув тумблером, Николай чисто физически ощутил, как по мозгам его ударила тяжелая, но точно сконцентрированная в самой болевой точке, остронаправленная мысль: "Русалка на шпагат не сядет!!!"
Немедленно отпустило, на все тело мягким теплым душем пролилась глубокая апатия, стало абсолютно наплевать – на все и на всех.
Проваливаясь то ли в забытье, то ли в сон, Николай равнодушно ткнулся лицом в горячий влажный песок и позволил себе улететь в успокаивающую дружественную безмятежность безвременья…
* * *
– Ну что, сдохли, барбосы? – услышал Николай сквозь пелену возвращающегося сознания.
Жара спала, наступил прохладный вечер – не более плюс тридцати. Значит, он провалялся в полной отключке не меньше пяти часов.
Где сын? Алешка где? Голос сверху сказал: "барбосы"… Значит, их пока не разлучили. "Барбосы" – это множественное число: барбос-отец и барбос-сын…
Николай с трудом приоткрыл один глаз и увидел Алешку на фоне закатного неба. Алешка, приподнявшись на одной руке, сидел, смотрел куда-то вверх и радостно улыбался. Сделав усилие, Николай быстро откатился с того места, на котором лежал, и взглянул вверх – туда, куда смотрел Алешка.
Взглянул и обалдел: в воздухе, метрах в двух над землей, висел четырехмесячный поросенок, толстый, желтовато-оранжевый, как спелый абрикос, с нежно-розовым пятачком и голубыми наивными глазами.
– Смотри, папа! – Алешка радостно кивнул. – Анимированный интерфейс, видел их в будущем.
– Н-да… – Николай не знал, что сказать. – По-моему, это поросенок…
– Конечно, я поросенок, – согласилось видение. – Когда ты нажмешь на штрих-кодере "ЧП" или "нешт. ситуац." – не таблицу же со справками вешать тебе перед носом? Гораздо лучше нечто как бы живое – анимированный персонаж. Вот я это самое и есть – справочник, переводчик, советник и подсказчик. Мной управляет самообучающаяся программа искусственного интеллекта. Она находится в штрих-кодере. А я – всего лишь как бы голограмма, чтоб тебе было понятнее, а точнее – ничто, одна видимость.
– Голограмма все же опирается, так сказать, на нечто материальное, – заметил Алексей, – на полупрозрачную пластинку, светоотражающие слои…
– У меня и этого нет, – ответил поросенок. – Я просто мираж. Если ты попытаешься меня схватить, то твоя рука пройдет сквозь меня. Понятно?
– Не совсем. Я вижу тебя висящим в воздухе. Ты – совокупность светящихся разноцветных точек, которые все вместе дают твое изображение. Я держу в руках штрих-кодер, но вижу тебя висящим передо мной. Значит, световые лучи все-таки исходят из тебя, а не из штрих-кодера. Так ведь?
– Верно. Лучи исходят из меня. Но это отраженные лучи, вышедшие из штрих-кодера. Я как бы состою из тысяч маленьких зеркал, каждое из которых в отдельности не видно глазом. Зеркал, конечно, нет как таковых, есть сильные неоднородности коэффициента преломления. Эти неоднородности тоже создают излучение, идущее из штрих-кодера, – первичное поле. А уж на этих неоднородностях рассеиваются, отражаются другие волны, "рисующие" – drawing waves. "Рисующие" волны рассеиваются во все стороны, по всем направлениям – в том числе и назад, в сторону штрих-кодера. Все организовано на трех китах: нелинейная оптика, дифракция и рефракция. Еще проще, по аналогии с известным тебе кино – первичное поле создает как бы "экран", но не плоский, объемный, висящий в воздухе, а drawing waves, в свою очередь, рисуют на нем меня – таким, таким или вот таким! – Два раза перевернувшись в воздухе, поросенок внезапно раздулся до размеров теленка и, хохотнув, вернулся к естественному первоначальному размеру.
– Непонятно, чем ты говоришь, если ты просто видение, – ехидно заметил Алешка. – Ведь звук – это сжатие-разрежение воздуха. С тобой что, еще и звуковая колонка летает? Ведь звук тоже исходит из тебя. А свет сам по себе не рождает звук.
– Ошибаетесь, молодой человек! – возразил поросенок. – Простейший пример тому – молния и гром. Молния сильно подогревает воздух, воздух от нагрева и ужаса расширяется, и результат этого происшествия – гром – бьет по ушам, слышен на всю округу. Точно так же устроен и мой речевой аппарат. Видишь вон, внутри меня пульсирует звездочка? Это пересекаются в точке сто двадцать восемь лучей. Каждый луч в отдельности невидим, так как слаб, а вместе, концентрируясь, в фокусе, в пределах так называемого эллипсоида Эйри, они разогревают воздух – то сильнее, то слабее. Возникает звуковой сигнал. Если угодно получить поэтическое сравнение, то моя речь – это слабый, но зато управляемый гром!