Посняков Андрей Анатольевич - Последняя битва стр 13.

Раничев улыбнулся, вспомнив лето, деревню, куда, еще будучи школьником, ездил отдыхать на каникулах. Не секрет, любой горожанин всегда относился к деревне предвзято, и, надо сказать, основания к этому были всегда. Мир деревни – аграрный, а аграрное общество всегда живет кланами. Отличие – "свой" – "чужой" – всегда прослеживается четко. Если деревня маленькая, то "чужаки" живут в соседней, точно такой же, деревне – с ними дерутся, про них обидные побасенки рассказывают. Если деревня побольше, скажем, тот же поселок, точнее – выросшая в хрущевские или брежневские времена центральная усадьба колхоза – так и там те же кланы, из бывших деревень. "Своим" доверяют, их поддерживают и словом, и делом, "чужих" же, даже живущих на соседней улице, в соседнем доме – не грех и обмануть. Что и говорить о дачниках, которые всем чужие, если не принадлежат, в силу рождения, к какому-нибудь местному клану. Городским жителям – даже потомкам бывшим деревенских, коих в провинциальных городках большинство, трудно понять всех сельских условностей и хитросплетений. Раничев, уже во взрослую пору, как-то пытался снять на лето небольшой домик, даже объявления вешал в поселке. Объявления регулярно срывали – ну тут причина была понятная, тривиальная зависть, весьма характерная для деревни, а когда кто-то все-таки позвонил, то долго выяснял по телефону – кто хочет снять, да откуда взялся. Казалось бы – какая тебе разница, кто? Ты желаешь свою хибару сдать, я – снять достаточно рафинированные товарно-денежные отношения, что тут мудрить-то? Оказывается, нет, не все так просто. Дом – если и сдавать, так в первую очередь – представителю клана, пусть даже и дальнему, но только не чужаку. Кондовая деревенская глупость, даже с некоторыми элементами потлача, как у северо-американских индейцев. Жизнь по принципу – "Я могу!". У меня есть старая избенка, а у тебя нету, но я ее тебе не сдам, хоть она мне и без надобности – "пусть будет!". Владеть совершенно ненужной вещью – ненужной тебе, а нужной кому-то – о, как это сладостно! Захочу – сдам, захочу – не сдам. А деньги? Да черт с ними, не жили богато и не фиг начинать. Вот такие вот дурацкие рассуждения. А потом сидят в нищете, власть ругают. И это уже не говоря о повальном пьянстве. Впрочем, и здесь тоже все тот же первобытно-общинный потлач – "я могу!". Я столько водки выпить могу, сколько ни один сосед мой не может, значит, я удалее, сильнее его, лучше! А что сосед при этом много работает и соответственно куда как лучше живет, так это все потому, что он куркуль проклятый! Это вот они, пьяницы да лентяи, про "своих" так. А кому приезжему, переселенцу, по местным меркам – "богатенькому куркулю" – могут и дом спалить, особенно – недавно выстроенный да красивый. "Я могу!" Запросто!

Такие вот настроения тысячелетиями в деревнях царят – аграрное общество меняется медленно и очень изменений не любит. Вот и здесь, у Ивана в вотчине, казалось бы, что делить? Однако – три деревеньки: Обидово, Чернохватово, Гумново. А значит – три клана. Правда, общий враг – обитель их сплачивала, да боярин Иван Петрович сохранял порядок властной рукою. При нем не забалуешь, попробуй-ка "я" свое дурное покажи! Одно дело – умом, ученостью, рачительностью и праведно нажитым добром хвастать, другое – тупостью непроходимой. Дураки не должны слово иметь – так Иван считал, так и делал. Старост деревенских Раничев всячески привечал, уважение и даже почет оказывал – что у тех в головах отпечаталось – не гумновсике они, не обидовские, не чернохватовские – а все вместе! Один за всех – все за одного. Ну-ка, напади тать лесной на Гумново – и чернохватовские, и обидовские, как один, плечом к плечу встанут. Такую политику Иван поддерживал, так и остающимся – Никодиму Рыбе, Хевронию, Лукьяну, наказывал. Лукьян, кстати, рядом скакал – рад был с сюзереном в столицу проехаться. С тех давних лет, когда знал его Иван еще смешным белоголовым подростком, возмужал Лукьян, силой налился, важностью – умелым стал воином, деловым и знающим командиром, строгим, но справедливым. За это Раничев его ценил – приблизил к себе, землицу с крестьянами дал в поместьице. Пусть небольшое, но свое. Так, в одночасье, сделался Лукьян своеземцем – мелким дворянином, человеком служилым – и служил не князю, а тому, кто землю дал из своей вотчины – боярину Ивану Петровичу Раничеву. Ехал вот теперь Лукьян рядом с Иваном Петровичем, почтительно боярина слушал.

– Ты, Лукьяне, смекай: как сев кончится да перед сенокосом пустое время будет – за деревнями приглядывай, гумновские с обидовскими вечно дрались, на чернохватовских стенка на стенку ходили. Слава богу, есть людишки свои в деревнях, докладают. Услышишь чего нехорошего – сразу в той деревне вели верным людям тайно забор какой-нибудь поломать, на стадо налет сделать. Осторожненько, чтоб не узнали. Потом все на монастырских вали – они, дескать, больше некому. Внешний враг очень хорошо народ сплачивает. Пусть хоть такой хитростью, да все на общее благо. Хуже раздоров – нет ничего.

– Так-так, – вникая, задумчиво кивал Лукьян. – Умен ты, Иване Петрович.

Раничев не удержался, похвастался:

– Был бы глуп, так не стал бы вотчинником именитым.

Лукьян улыбнулся:

– То-то и верно.

Как стало смеркаться, остановились на ночлег, выбрали лесную полянку. Не хотел Иван в села окрестные да на постоялые дворы заезжать – Ферапонтову монастырю, недругу старому, вся округа принадлежала. Завтра вот совсем другое дело будет, кончатся монастырские селения, княжеские пойдут. Там уж можно и приют найти, заночевать без опаски. А пока так, по-походному.

Воины развели костер, Лукьян распределил посты – кому какую стражу держати. Места глухие, из лесу вполне могли выскочить, налететь лихие людишки, да и ордынцы не так далеко – хоть и поистрепали Орду тумены Железного Хромца Тимура, да всегда хватало там рисковых людишек, всяких там князьков да мурз. Набрал охочих людей, да вперед, за полоном в русские земли. А что такого? Пути-дорожки знакомые. Так и с этой стороны рязанские ловкачи хаживали – за скотом, за товаром ордынским. С обеих сторон набегов хватало. Вот Иван и осторожничал.

Наломав лапника, устроили шалаши, над костром, высоко, меж деревьями, натянули рогожку – мало ли дождь, – уселись вечерничать. Пока часть воинов готовила бивуак, остальные запромыслили тетерева, которого тут же и сварили в котле с травами да кореньями. Вкусный попался тетерев, жирный, наваристый. Так и сидели вокруг костра – десять человек, включая Ивана, и еще двое затаились в лесу – сторожили. Запрядав ушами, всхрапнули привязанные неподалеку кони, видать, почуяли волка или медведя. Пронька поднялся на ноги, подошел к коням, успокаивающе погладил ближайшего по гриве. Да кони и без того успокоились, видно, лесное зверье, почуяв людей, сочло за лучшее скрыться в чаще.

Потрапезничав, завалились до утра в шалашах. Иван завернулся в прихваченную с собой медвежью шкуру. Сразу сделалось тепло, благостно и как-то спокойно. Воины погасили костер, чтобы не привлекать внимание – пламя-то средь ночного леса далеконько видать. Раничев почувствовал, как засыпает, проваливаясь в приятно-томящую негу. Что и говорить, поскачи-ка без перерыва полдня – любой устанет. Приснилось не пойми что, какие-то обрывки: то грозящий пальцем Повелитель полумира Тимур с морщинистым желтым лицом, то какие-то голые непотребные девки, а то собственною персоной Адольф Гитлер с косой челкой и почему-то в рыцарских латах.

– Вставай! – почему-то по-русски кричал Гитлер. – Подымайся, боярин-батюшка!

– Вставай, подымайся, боярин-батюшка! – растолкал спящего Ивана Лукьян. – Неведомы люди напали!

– Напали?

Раничев долго не думал, отбросил шкуру да, прихватив саблю, выскочил из шалаша, глянул на окольчуженного Лукьяна – и когда успел натянуть кольчужицу? Или так и спал в ней? Так ведь неудобно! Хорошо хоть более тяжелых доспехов с собой не взяли, чай не на битву ехали.

– Ну где вражины? Ужо отвадим нападать на беззащитных путников!

Иван устрашающе взмахнул саблей.

– Пронька только что сообщил. – Лукьян прижал палец к губам. – Слышишь, у дороги сабли звенят.

– Вперед, – поворачиваясь, бросил боярин. – К дороге. Наши где?

– За тобой, господине.

Раничев улыбнулся и покрепче сжал в руке тяжелую саблю.

Когда вышли к дороге – а вышли довольно быстро, – лишь услыхали быстро удаляющийся стук копыт. А самих всадников уже видно не было, видать, благоразумно решили не связываться, увидав вместо легкой добычи вооруженного воина – Проньку.

– Эх, – сплюнул Иван. – Жаль, не успели.

– Погоди жаловаться, боярин, – шепнул Лукьян. – Похоже, наш Прохор с кем-то бьется.

И в самом деле, на фоне звездного неба было видно, как молодой воин взмахнул мечом – послышался лязг, скрежет.

– Что же это они своего бросили? – с усмешкой произнес Иван и велел зажечь факелы.

Пронька снова отбил, похоже, нешуточный удар и резко отпрянул в сторону. Как видно, соперник его был достаточно опытен, к тому же умело пользовался ночной темнотой, чуть подсвеченной мерцающими желтыми звездами. Истончившийся до размеров кривого кинжала месяц можно было не принимать во внимание – света он давал немного.

Разгоняя тьму, резко вспыхнули факелы, и Раничев наконец смог хорошо разглядеть попавшегося в засаду врага. Молод, даже, можно сказать, юн. Ловок, не очень высок, худощав. И стремительный, словно стрела – эвон, резким выпадом едва не поразил Проньку. А ведь Прохор, несмотря на свои семнадцать лет, воин достаточно опытный.

Раничев усмехнулся: а не пора ли заканчивать весь этот балаган?

– Схватить его? – тихо спросил Лукьян. – Можем навалиться, и…

– Не стоит с наскока… – так же тихо отвечал Иван. – Сей тать, как видно, опытный боец. Сделаем похитрее…

Быстро прошептав Лукьяну на ухо несколько слов, боярин скрылся в лесу.