Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
Покинув гостевую избу, довольная подарком игуменья скрылась в воротной калитке обители – небольшой, сложенной из ладных сосновых бревен. Гостевая изба располагалась прямо перед воротами, у частокола, негоже подобное в самой женской обители строить. Иван с Авраамом вышли на крыльцо, встали, прислонившись к бревнам. Ласково светило апрельское солнышко, снег уже сошел у самых ворот, и вдоль стен, на черной прелой земле, ярились, выискивая пищу, грачи.
– Как же мы ее узнаем, эту келарницу-ключницу Дарью? – вслух подумал дьяк.
Раничев обернулся к нему:
– Не журись, Аврааме! Которая всем распоряжаться будет – та Дарья и есть!
Скрипнув – видно, все ж пожалели на петли дегтя – открылась калитка, и трое черниц в глухих одеяниях, перекрестясь, направились к лесу.
– Ну и которая из них Дарья? – усмехнулся Авраам.
– А никоторая! – показалась в калитке матушка Василиса. – Как вы только приехали, так и ушла за вербою Дарья. Ничего, чай, к обедне вернется.
– Если бы… – недоверчиво прошептал Иван. Ой, не нравилась ему что-то эта неуловимая ключница, ой, не нравилась. Как бы не сбегла! И то сказать – ни с того ни с сего рвануть поутру в лес за вербою, когда это можно бы сделать и не спеша… Куда торопиться-то, спрашивается? Значит, наверное, было куда.
Раничев как накаркал! Ключница не явилась к обедне, и где ее искать, черницы не знали. Вспомнили только, что очень уж быстро собралась Дарья, сразу после заутрени. Да выспрашивала еще про гостей матушкиных – кто, мол, да зачем пожаловал. Нехорошо выспрашивала, по-мирски, суетно.
– Угу, – покачал головой Иван. – Суетно, значит… Что ж, ждать больше не будем, а то прождем до морковкина заговенья. Вот что, матушка, а нельзя узнать, как ее в миру звали? Нет? Жаль… А какая она из себя?
– Видная. – Игуменья вдруг потупилась. – Срамно говорить, да красива дева. Сероглазая, румяная… Господи, прости и помилуй. – Матушка Василиса истово закрестилась на видневшийся из-за частокола крест.
Попрощавшись, гости уселись на лошадей. Раничев обернулся к дьяку и подмигнул. Понятливо кивнув, тот спешился и подошел к настоятельнице, словно бы испросить благословения. Пошептался… Видно было, как игуменья борется с собой – вся борьба эта, как в зеркале, отражалась на ее лице. С одной стороны, конечно, грех сказать, но с другой… Тем более что и задевалась куда-то ключница, в лесу, что ли, заплутала?
– Узнал, – догнав отряд, крикнул на скаку Авраам. – Правда, может, и ни к чему то…
Иван придержал коня и с любопытством обернулся к дьяку:
– Ну и как звали черницу?
– Таисьей, друже Иване!
– Таисьей? – Раничев покачнулся в седле.
– Что, знакомое имя?
– Еще б незнакомое, – усмехнулся Иван. – Если это, конечно, та Таисья, которую я когда-то знал.
Он задумчиво посмотрел в небо, не замечая ни медленно плывущих облаков, ни птичьих стай, ни ласкового весеннего солнышка. Таисья, Таська… Разбойная девица, погубившая всю шайку ради одного взгляда Аксена Собакина. Да, та Таисья была способна на многое… В том числе и набиться в подруги к Евдоксе… Зачем вот только? Зачем? Или таким образом Аксен хотел просто отомстить? Вполне может быть, с него станется… Но ведь Аксен в Орде, посланником князя. Тогда как же… Или его люди действовали сами по себе, направляемые железной рукою Таисьи? Та вполне с этим справится, но вот откуда возьмутся люди? Большая часть воинов с городского подворья Аксена – да почти все, Иван узнавал специально – отправились с ним. И кто тогда остается? Какие-нибудь разбойные хари? Вряд ли будет связываться с ними Аксен, скорей уж с папашкой – боярином Колбятой Собакиным. Не так и далеко его вотчина, и полсотни верст не будет, да все лесными дорожками. Можно и прийти, и уйти незаметно. Эх, повыспросить бы Колбятиных, может, что и узнали бы! Так ведь не скажут, ежели явиться официально, с воинами да с дьяком. А неофициально как? Кого Колбята в хоромы свои пустит? И что делать? Прикинуться агентами всероссийской сельскохозяйственной переписи? Здрасьте, мол, уважаемый господин Собакин, сколько у вас сеялок-веялок-тракторов? Ничего такого нет? А пожалте-ка тогда на дыбу… Гм… Что ж делать-то? Да господи ж ты боже мой! Чего тут думать-то? Кого Колбята и пустит, так это скоморохов! Тем более на Пасху! Разговейся, честной народ, пей, гуляй, веселись! Вот тут-то скоморохи уж кстати. Чай, не забыл еще искусство… Опасно? Раничев пожал плечами. Не больше, чем что-либо еще. Вряд ли его кто из Колбятиных помнит, даже Минетий, тиун. Эх, ватажку бы, скоморохи по одному не ходят… Хотя… Сказителем-бояном прикинуться? Тоже выход. Только подстраховаться, взять с собой того же Лукьяна с воинами, пусть сидят в Угрюмове, так, на всякий случай, и ежели что…
В общем, неплохая задумка. Что ж, пожалуй, и можно будет тряхнуть стариной!
* * *
На самую Пасху, после службы, Раничев в обличье странника-скомороха уже вовсю молотил кулаками в крепкие ворота усадьбы боярина Колбяты Собакина. Разговевшиеся слуги недовольно свесились вниз с надвратной башни:
– Бог подаст, перехожий!
– Да я не просить, – рассмеялся Иван, выдернул из-за спины гусли, ударил по струнам. – Эхма, сказитель я, боян!
– Сказитель? – заинтересованно переглянулись слуги. – И много песен знаешь?
– Много. Какие хотите, те и спою.
– Ты подожди, не уходи, бояне, – заторопились слуги. – Мы посейчас боярину-батюшке доложим.
Загрохотали по лестнице сапоги. Раничев привалился к нагревшимся бревнам, усмехнулся.
Взглянуть на зашедшего певца-бояна вышел сам хозяин вотчины – боярин Колбята Собакин. Сухопарый, высокий, тощий, с крючковатым носом и узкими, пронзительно свербящими собеседника глазками, он окатил Раничева таким взглядом, словно бы Иван был ему должен, по крайней мере, рубль, а то и два.
– Скоморох? – Колбята недоверчиво сверлил гостя глазками.
– Боян, – оскорбился Раничев. – Разницу-то понимать надо!
– Тогда сыграй, – попросил боярин.
Усевшись на ступеньки крыльца, Иван положил на колени гусли и объявил:
– Вариации на темы строительства терема Забавы Путятишны, невесты хорошо известного вам Соловья Будимировича.
Грянул по струнам, да так, что залаяли выскочившие из дощатых будок псы.
Запел на мотивы ранних "Блэк Саббат":
Со вечера поздным-поздно,
Ровно дятлы в дерева щелкали,
Работала дружинушка хоробрая.
Ко полуночи и двор поспел:
Три светлицы да горница!
К концу песни Иван так разошелся, что боярин, незаметно для самого себя, стал отбивать носком сапога такт.
На небе заря, и в доме заря,
И вся красота поднебесная! -
резко тряхнув гуслями, закончил Раничев. Колбята удовлетворенно кивнул.
– Не обманул, странник. Петь умеешь. – Боярин обернулся к дворне. – Скомороха этого накормить, и пусть гостей дожидается. Да смотрите, чтоб, дожидаючись, не упился, иначе быстро велю высечь, так-то!
– Да нешто можно упиться? – хохотнул Иван. – Ты, боярин, чем платить будешь?
Колбята окатил его холодным взглядом:
– Не голоси раньше времени. Коли гостям понравишься, велю и серебром заплатить.
– Вот это дело! – Раничев изобразил бурную радость.
В людской его накормили холодцом и холодною кашей. Иван не привередничал – пока шел, оголодал малость. Поев в одиночестве, он подошел к двери, надавил – ага, не тут-то было! Снаружи дверь была заперта на засов. Иван постучал.
– Почто колотишься? – грубым голосом осведомились с крыльца. – Наказал батюшка боярин ждать, так сиди, жди.
– Нужду бы малую справить.
– Счас…
Показав дорогу к уборной, страж – нечесаный, до самых глаз заросший буйною бородищею парень – направился следом. Видно, ему было приказано не спускать со скомороха глаз. Что ж, тогда вся надежда на вечер…
На обратном пути в людскую, Раничев попытался было разговорить конвоира. Тщетно! Тот никак не реагировал на все вопросы, лишь, снова водворив скомороха в людскую, угрюмо буркнул:
– Сиди.
– Сижу, куда деваться? – невесело посмеялся Иван и, подумав, завалился спать прямо на лавке.
А когда проснулся, прямо в глаза ему било сквозь слюдяное оконце оранжевое вечернее солнце. Бесшумно отворив дверь, вошел давешний лохматый страж:
– Идем!
Пожав плечами, Раничев взял гусли и, сопровождаемый стражем, направился к боярским хоромам. Показалось вдруг, словно бы как-то пристально взглянул на него попавшийся по пути мужик… Нет, показалось… Поднявшись на крыльцо, Иван специально замешкался и незаметно обернулся. Застыв на середине двора, мужик смотрел на него, приложив ко лбу руку. Странно… Странно и весьма нехорошо. И где они могли встречаться? А быть может, год-два назад, в Угрюмове, только что отстроившемся после пожара. Ну да, тогда Колбятины холопы ловили неосторожных людишек. Может, и этот мужик в том участвовал и теперь вот узнал?
– Проходи, чего встал? – оглянувшись, буркнул лохматый, и Иван, пригнувшись, вошел в горницу. Ничего не изменилось в ней с того приснопамятного майского дня, когда Раничев, волею судьбы и злосчастного перстня Абу Ахмета, ворвался в этот архаично дикий мир, не думая, не гадая. Все тот же стол, те же, устланные по-праздничному парчою, лавки, золоченый иконостас в красном углу, лампадка на тонкой серебряной цепочке, на специальной полочке, под божницей – крашеные пасхальные яйца и – Иван глазам своим не поверил! – его собственный серебристый мобильник в черном чехле и… и… и… о, боже! Пачка "Честерфилда"! Тоже его, между прочим, пачка… Эх, покурить бы! Четыре года уже не курил… долгих четыре года! За это время ведь не должны бы сигареты испортиться, наоборот, подсохли лучше. Курево…