Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
– Не знаю. Может, и мне. Надо подумать.
За каменной стеной юные матери баюкали младенцев. Стонали израненные бродяги, прятались в закоулках чепушилы.
Шуршали бесчисленными лапками сколопендры, отсчитывали мгновения срывающиеся с низкого потолка капли воды.
Умирал на пропитанной мочой лежанке мой Учитель.
Догорал последний факел.
И плакал во сне, как голодный ребёнок, золотоглазый стрез.
Ноябрь 2016 г.
Чёрнобровка и бозон
– Ну и бред укуренного гоблина! – издатель схватился за голову, звякнув перстнями о серебряный обруч, – голубчик, что это за фигня? О чём вообще?
Автору стало очень неуютно. Хотелось спрыгнуть с высокого стула и дать стрекача.
– Ну, как бы, – промямлил писатель, – это новое направление в литературе, смею надеяться. Я и название подобрал: "бозон-панк".
Издатель потеребил заострённое ухо. Хмыкнул:
– И?
Творец нервно почесал мохнатую пятку, не достающую до пола. Пробормотал:
– Вообразите, что мир замер в своём развитии – вот как муха залипает в блюдечке с мёдом. Цивилизация застряла на уровне открытия бозона Хиггса. Очень любопытно получилось, по-моему.
– Да ерунда получилась, – эльф истекал сарказмом, – Нейтроны, айфоны, дроны. Жители вашей выдуманной страны постоянно пялятся в коробочки с прозрачной стенкой и ездят в железных ящиках. Темы разговоров какие-то дикие: курсы валют, цена на газ… Я, как объемся гондорского гороху, так произвожу газ совершенно бесплатно. А курс – это к бестолковым морякам, которые никак не организуют регулярные рейсы на Валинор.
– Ведь всё так и было, – нервно хихикнул автор, – цивилизация века интернета действительно подразумевала использование науки и техники, а не магии, и…
– Да кому это интересно?! Вы бы ещё выдумали, что люди застряли в эпохе пара, ходят с карманными циферблатами и читают бумажные газеты про расследования этого, как его, Морлока Сфинкса.
– Шерлока Холмса, – прошептал автор.
– Пофиг, – загремел издатель, – только пергамент переводите на ерунду. Кто об этом помнит? С тех пор, как мир вернулся в Средиземье, прошло столько лет! Кому интересны натужные умственные извивы? Берите пример с коллег! Вот бестселлер Гимли-младшего: "Чёрнобровка и бригада гномов". Как пишет! Словно киркой рубит породу – монументально! И никаких бозонов. Какой мощный сюжет: урки против орков! Интрига! А описания оргий? Читатель пищит и плачет, плачет и пищит! Мы заключили с Гимли договор на десять лет, по книге каждые полгода. Вот это успех! А вы? Позорище, голубчик.
Издатель всё ещё осуждающе качал головой, когда в стрельчатое окно влетела сова и уронила на стол загремевшее медное блюдо. Эльф засуетился, захлопал по карманам:
– Чёрт, шеф вызывает, а я своё яблоко надкусил по забывчивости. У вас не найдётся, голубчик?
Хоббит торопливо достал зеленобокий плод. Обтёр от табачных крошек, подал.
Яблочко закружилось по тарелке, появился тёмный силуэт:
– У нас форс-мажор! Гимли купил новейшую модель назгула, попал в аварию и рухнул на землю. Повредился умом и хихикает про возвращение какого-то Карлсона.
– Это катастрофа! – закричал издатель, – Всего неделя до сдачи макета продолжения "Чернобровка и шаловливые тролли". Где я автора найду?
Эльф заметался по кабинету. Взгляд его упал на вжавшегося в стул хоббита.
Издатель наклонился над полуросликом и вкрадчиво начал:
– Дорогой друг, вы же профи…
Автор спрятал в тонких пальцах изломанное болью лицо.
И заплакал.
Январь 2017 г.
Осколок синевы
– Битков! Сергей!
Визгливый голос воспидрылы носится над участком дурной вороной, бьётся об игрушечные фанерные домики, путается в мокрых кустах.
– Куда опять этот урод запропастился, а? Найду – ухи пообдираю. Битко-о-ов!
Серёжка сидит в любимом углу, скрытый от воспитательницы ободранной сиренью. Обхватив красными от холода ладошками колени, отчаянно шмыгает носом – веснушки так и подпрыгивают, словно мошки, стремящиеся улететь в низкое осеннее небо.
– Нет, ну надо же. Ведь два раза группу пересчитала, все были на месте – девятнадцать голов. А как на обед сажать – нету Биткова. Вот скотина малолетняя. Битков!
– Вера, ты в группе-то смотрела? Под кроватями в спальне?
– Да везде я смотрела. Вон, колготки порвала, пока лазила-то на карачках. Ну, сука, он мне ответит за колготки.
– А в шкафчиках? В раздевалке? В прошлый раз он там.
– Точно! Вот, зараза.
Воспидрыла, пыхтя прокуренно, убегает. Заскрипела дверная пружина, грохнула.
– Не пойду, – бормочет Серёжка, – суп ваш есть, а Петька плеваться опять. И тихий час этот.
Битков рыжий, поэтому дразнят. И не хотят водиться. Он давно привык молчать с одногруппниками, а разговаривает обычно сам с собой.
Сыро, неуютно; облака ползут грязно-серыми бегемотами, давят брюхом.
Серёжка начал смотреть на улицу, сквозь забор из рабицы: там тоже – скукота. Ни пожарной машины, ни завалящего солдата. Только тополя машут тощими руками – будто соседки ругаются, швыряют друг в друга умершими листьями. Какая-то старуха прошаркала галошами, бормоча себе под нос. А на носу – бородавка!
– Баба яга, – прошептал Битков и начал пятиться прочь от ставшего вдруг ненадёжным сетчатого забора. Опять сел на корточки, чтобы быть меньше, незаметнее.
И – увидел вдруг.
Вдавленный в грязную землю, между редкой щетиной жухлой травы – неровный треугольник, размером со спичечный коробок.
Пыхтя, выковырял с трудом: кто-то будто вдавил каблуком, хотел разбить – а мягкая земля не дала.
Осколок синего стекла. Настолько синего, что сразу вспоминалось деревенское лето, оранжевый смеющийся шар в зените, запах полыни и нагретых солнцем помидоров. Сухие ласковые руки бабушки Фени, тарелка шанежек, похожих на подсолнухи. И кружка тёплого молока, которое от щедрой горсти малины становилось синевато-розовым.
Серёжа осторожно поднял осколок и посмотрел сквозь него в небо. В серое, сонное небо, в котором не угадывалось даже пятна от скрытого грязной ватой светила.
И ахнул…
…тополя прекратили вихляться, по команде "смирно" вытянулись ввысь и выбросили тугие белоснежные паруса. Волны едва успевали уворачиваться от стремительного форштевня – отпрыгивали, плюясь пеной и сердито шипя. И до самого горизонта, так далеко, что заломило глаза – синее, синее, безбрежное…
– Вот ты где, подонок!
Стальные пальцы с облупленным маникюром вгрызлись в веснушчатое ухо, закрутили – аж слёзы брызнули из глаз. Воспидрыла потащила Серёжку в здание – в запах мочи, хлорки и пригорелой каши, в крашенные мрачно-зелёным стены.
А в кармашке штанов притаился синий осколок – мальчик нащупал его сквозь ткань. Шмыгнул носом и улыбнулся.
* * *
– Ма-а-ам!
– Отстань. Семнадцать, восемнадцать. Отстань, собьюсь – опять перевязывать.
Мама вяжет, и спицы качаются, словно вёсла резвого ялика. Заглядывает в заграничный журнал со схемой вязки – подруга дала только на один день.
У мамы морщинки возле глаз. Щурится близоруко, но очки не носит, чтобы быть красивой. Когда она смеётся – морщинки превращаются в лучики. Серёжа так солнце рисовал в раннем детстве: кружок и тонкие штрихи.
А когда плачет, бороздки становятся сетью, ловящей слёзы.
Плачет чаще.
– Ну ма-а-ам!
– … тридцать два. Запомни: тридцать два! Не ребёнок, а наказание. Ну, чего тебе надо?
– А вот папа. Он же моряком был, да?
Хмурится. Откладывает вязание, идёт на кухню. Мальчик бежит за ней, как хвостик.
– Ведь был?
Мама мнёт сигарету. Пальцы её дрожат, поэтому спички ломаются – и только третья вспыхивает. Битков втягивает воздух веснушчатым носом – этот запах ему очень нравится.
Когда мама злится, она называет Биткова не "сынулькой" и не "Серёженькой". И говорит – будто отрезает по куску.
– Сергей. Почему. Ты. Это. Спрашиваешь?
Мальчик скукоживается, опускает глаза. Шепчет:
– Я же помню. Чёрное такое пальто, только оно по-другому называется. И якоря. И ещё…
– Ты ошибаешься, – резко обрывает мать, – твой отец – не моряк.
– А кто тогда? – совсем уже тихо.
– Твой отец – сволочь! И больше, Сергей, изволь не задавать мне вопросов о нём.
Мама с силой вдавливает окурок и крутит его в пепельнице, убивая алый огонёк. Выходит из кухни и автоматически выключает свет.
Серёжка сидит в темноте. Гладит синий осколок.
И вспоминает – ярко, будто было час назад: чёрная шинель ("шинель", а не "пальто"!), якорь на шапке, ночное небо погон – золотые звёздочки и длинный метеоритный след жёлтой полоски…
Авоська с мандаринами, ёлочные иголки на ковре, смеющаяся мама – ещё без морщинок у глаз.
И тот непонятный ночной разговор:
– Куда мы поедем, в Заполярье?! В бараке жить?
– Родная, будет квартира. Ну, не сразу.
– Торчать на берегу, психовать за тебя? По полгода! Без работы, без друзей!
Серёжка зажмуривается ещё крепче.
Хочет увидеть играющую солнечными зайчиками лазурь, но вместо неё – тяжёлые свинцовые брызги, оседающие льдом на стальных поручнях, и простуженный крик бакланов…