Троцкий Ленина разочаровал. Оказавшись на пьедестале министра и главы делегации, он преувеличивал свое значение, и ему стало казаться, что мировая революция вот-вот начнется. Благо рядом был настойчивый Радек. Ленин был бы рад сам отправиться в Брест, уединиться с Гофманом или Людендорфом и обо всем договориться: Вам нужно зерно? Вам нужно сало? Вам нужна любая поддержка с Востока? Вы ее получите! Но оставьте в покое меня и мою страну!
Немцы же всерьез принимали риторику Троцкого и видели перед собой Радека, который в их глазах и представлял собой мировую революцию, готовую перекинуться на Берлин.
Украина же обещала хлеба. Столько хлеба, сколько потребуется, чтобы разгромить Антанту. Обещала уголь, мясо, масло. Взамен требовала гарантий независимости от москалей и австрийскую Галицию - от последней, впрочем, могла и отказаться.
Украинцы обещали так много, что германские дипломаты чуяли подвох, которого в самом деле не было. Министр иностранных дел Германии Кюльман отмечал в дневнике, что "украинцы хитры и коварны". 18 января Троцкому были вручены карты с территориями, которые Россия теряла по мирному договору. Список их был внушителен, общая площадь более 150 тысяч квадратных километров, но специфика германских требований заключалась в том, что эти территории большевики не контролировали. Финляндия уже была независимой, Прибалтика и Польша были оккупированы немецкими войсками.
Однако Троцкий отказался подписать договор и уехал в Петербург для консультаций.
Переговоры прервались, и в последующие несколько дней большевики о них забыли: в Петербурге было созвано и разогнано Учредительное собрание.
Эпоха демократии в России завершилась.
* * *
Лидочка и Андрей не собирались задерживаться в Киеве, где у них не было ни родных, ни знакомых, Но когда симферопольский скорый, изнемогая, подполз к киевскому вокзалу и изверг на обледенелый перрон многочисленных пассажиров, Андрей обнаружил, что у касс злым пчелиным роем покачивается темная толпа, в которую свежим пополнением влились пассажиры симферопольского поезда.
Андрей сделал было поползновение приблизиться к толпе, но Лида вцепилась в него, не пуская, - и тут же увела с вокзала. Атак как ей хотелось выкинуть из головы обязательные билетные заботы, она стала говорить Андрею, что давно хотела побывать в Киеве, все-таки это мать городов русских, хоть теперь и сменившая национальность, ставши столицей украинской державы. Лидочка даже вспомнила, что командует Украиной Центральная рада, то есть интеллигентный писатель Винниченко, он несколько лет назад снимал комнату в их доме, водил Лидочку на пляж и подарил ей скучную книжку с трогательной надписью. Четырнадцатилетняя Лидочка принесла книжку в гимназию и забыла на парте, чтобы девочки могли прочесть надпись и понять, какие у Лидочки знакомые…
Андрей легко дал уговорить себя задержаться в Киеве, таком Мирном, сытом и далеком от войны. Они погрузили свой нетяжелый багаж на извозчика и поехали в центр, где сняли номер в скромной и чистой гостинице Байкал" на Фундуклеевской улице, неподалеку от Городского театра.
Цыганистый портье с висячими, на украинский манер, тонкими усами был предупредителен, словно принимал Великих князей.
- Совсем не осталось молодоженов, - сообщил он, - может, и играют свадьбы, но чтобы в путешествие как у панов, этого уже нет. Откуда мы будем?
Он им объяснил, как лучше пройти к Софии и на Крещатик, и даже вышел проводить их к дверям, может, потому что швейцара в гостинице не было, от него отказались из-за дороговизны.
Они пошли к Софии пешком. Сначало было солнечно, солнце даже чуть припекало, что для начала января необычно. Под ногами хлюпала снежная каша. На Крещатике было Многолюдно, толпа была южной, говорливой, но неспешной. Витрины магазинов были богаче, чем в Симферополе. По улице, разбрызгивая снежный кисель, проезжали извозчики и автомобили. Над большим пышным зданием трепетал по ветру голубой флаг Рады. Лидочка крепко держала Андрея за руку, она радовалась, словно впервые увидела такой большой город. До революции Лидочка жила в Одессе и Николаеве, Ну и конечно, в Крыму.
- Разве Одесса меньше Киева? - спросил Андрей.
- Я забыла, - призналась Лидочка.
- Ты провинциалка?
- И горжусь этим, мой повелитель. А ты лучше погляди, какой смешной дом - как торт с орехами.
Андрею вдруг показалось, что этот город, этот Крещатик - декорация оперного спектакля, где сто человек в ярких одеждах становятся полукругом и смотрят, как девушка в белой пачке танцует па-де-де. Вокруг - раскрашенные фанерные фасады и виноградные грозди из ваты, обмазанной клеем, А там, за кулисами, пыльно и темно, для обывателей Киева война - это газетная выдумка, если, конечно, на ней еще не убило кого-то из близких. Никто не хочет думать, что скоро закроется занавес и спектакль кончится. И сюда придут люди с пулеметами - большевики из Петрограда матросы из Севастополя, немцы из Бобруйска, австрияки из Галиции. А может быть, писателю Винниченке не понравится, почему это он ходит под голубым флагом, а его военный министр Петлюра под жовто-блакитным?.. И все они начнут стрелять.
- Ты меня слушаешь? - спросила Лидочка. - Или опять думаешь, как будет плохо?
- Я Кассандра.
- Ты дурной вестник. Таких, как ты, казнили.
- Казни меня.
- Купи мне мороженого. Такова будет ужасная казнь.
Андрей купил мороженого в вафельных кулечках. Себе - шоколадного, а Лидочке - клубничного. Они уселись на скамейку, ветер сразу стал хватать за щеки и пальцы.
Прохожие поглядывали на них без удивления. Не все ли равно, когда есть мороженое, если оно вкусное?
- Интересно, - сказала Лидочка, - у тебя уже есть характер, или ты еще не успел им обзавестись? Я все время за тобой наблюдаю, как за нашей кошкой. Ты не обижаешься?
- Я не обижаюсь, - ответил Андрей. - Я читал, что девочки раньше взрослеют, но потом останавливаются в своем развитии.
- Я замерзла. - Лидочка поднялась и пошла по улице.
Андрей поспешил за ней.
- Не воображай, будто я обиделась, - сказала Лида. - Хотя ты мог быть повежливее.
Она покосилась на него. Ей нравилось разглядывать Андрея.
Наверное, я в него влюблена. До сих пор.
За два года, которые они так или иначе провели рядом, Андрей вытянулся до шести футов. Он обещал, что больше расти не станет. Он стал шире в плечах, и руки тоже стали шире - от ладоней до предплечий. Хотя кость у Андрея была нетолстой.
Волосы вьются перед дождем. А в сухую погоду - не вьются. Они красивого цвета - русые, но золотистые. Конечно, он еще мальчик. Но и мужчина. И эта двойственность подчеркивается двойственностью календаря, в котором он существует…
Как и она.
- Сколько нам лет? - спросила вдруг Лидочка.
- Пойдем лучше дальше, - сказал Андрей. - А то совсем замерзнем.
Солнце зашло, утонуло в темной снежной туче, и сразу наступила глухая, мрачная зима. Они направились к развалинам древних городских ворот, что стояли на Владимирской улице.
- Познакомились мы в Ялте, - сказала Лидочка, дохрустывая вафельный стаканчик. - В августе тринадцатого.
- Но объяснения не последовало, ибо она не разглядела в нем своего будущего рыцаря.
- Погоди! Я в самом деле хочу разобраться.
- Во второй раз я примчался к тебе через полгода.
- И у тебя украли фуфайку. Помнишь, тот чистильщик на набережной? Ты тогда уже поступил в Московский университет.
- А ты еще никак не могла выпутаться из пеленок ялтинской женской гимназии.
- А потом убили Сергея Серафимовича, а тебя хотели посадить в тюрьму. Отсюда начинается наша двойная жизнь, Андрей обнял Лидочку за плечо, притянул к себе и хотел поцеловать в губы, но Лидочка чуть отстранилась, и поцелуй пришелся в щеку.
- У нас с тобой появились табакерки, сказала Лидочка, всерьез намеренная подвести первые итоги их жизни. Но у Андрея такого настроения не было. Он только мешал ей считать.
- Лучше бы они не появлялись, - сказал он, Они вышли к непонятной громоздкой груде кирпичей - древним городским воротам.
Сверху белой шапкой лежал снег. Ворота не казались древними. Их могли воздвигнуть и десять лет назад, а потом они рухнули из-за паршивого раствора.
- Твой отчим завещал нам свою судьбу… По крайней мере дважды с помощью этих табакерок мы убегали с тобой в будущее. Не будь этого, ты бы и сейчас сидел в тюрьме.
- Или наоборот, - ответил Андрей. - Я был бы выпущен из тюрьмы восставшим народом и провозглашен Робеспьером.
- Но этого тебе пришлось бы ждать больше двух лет - до марта семнадцатого.
- Это искушение, от лукавого, - сказал Андрей.
- Так выбросим эти табакерки. Выбросим!
Лидочка расстегнула застежку сумки, но Андрей остановил ее руку. Трудно отказаться от способности в любой момент исчезнуть в этом мире и возникнуть вновь в будущем. Ты поставил шарик портсигара на нужное деление - и вот ты уже в двадцатом году или в тридцатом… где захочешь.
Ты очнешься через три года, через десять лет - точно такой же, как нынче. Даже ботинок не истрепал. А близкие твои состарились, а враги твои убиты или, наоборот, торжествуют на вершине власти… Прошло не так много времени с того дня, как умирающий Сергей Серафимович передал Андрею свой портсигар - машину времени, а Глаша второй - для Лидочки. По земному счету это произошло в октябре 1914 года, то есть чуть более трех лет назад. Но уже вскоре Андрею пришлось воспользоваться машиной времени, чтобы убежать из-под стражи. В апреле семнадцатого года Лидочка, последовавшая за ним, встретила Андрея в Батуме, куда он приплыл из Трапезунда.