Во сне Лидочка не услышала, как вернулся Сабанеев и стал говорить, что ему надо было бы выстрелить. Все большевики продались немцам, и сейчас они в Брест-Литовске окончательно продают родину за тридцать сребреников. Вот скоро в Киев войдут тевтонцы…
Лидочка проснулась, когда заговорил Андрей. Он стал спорить с замерзшим Сабанеевым, который налил себе полный стакан самогона и забыл уже, в чем винил большевиков и евреев. Главное, утверждал он, ссылаясь на неизвестного остальным Петра Николаевича, впустить на Украину германцев. Как это ни неприятно - нашествие тараканов можно остановить временным потопом. Придут немцы и уничтожат большевистскую заразу, а потом немцы уйдут, потому что мы их выгоним, но уже не будет и большевиков. Андрюша обвинил Сабанеева в том, что он сам рассуждает как большевик, и Сабанеев обиделся. Он стал нести что-то о ликвидации украинского национализма с помощью немецкой военной машины - ведь надо быть хитрым, как змеи, и использовать одних врагов против других. Этим всегда была сильна Русь. Лидочка старалась вспомнить, каких врагов Русь натравливала на других врагов, но спящая голова отказывалась искать виноватых.
Когда Лидочка открыла глаза, в купе было почти совсем темно - значит она проспала долго, - может, они приближаются к Северному полюсу? А на северном полюсе царит вечная ночь… Она замерзла, и Андрюша уже не согревал - видно, и сам растерял тепло.
- Россия любит крепкую руку! - услышала она монотонный, но визгливый голос Сабанеева. - Тевтонец придет, выпорет кого надо, повесит смутьянов, вы меня понимаете?
В полутьме Давид Леонтьевич, который сидел на диване рядом с Сабанеевым, казался заснувшей птицей с картинки Бёклина.
Он зашевелился, просыпаясь, и вдруг вполне спокойно и трезво, будто и не спал вовсе, произнес:
- Вы глубоко ошибаетесь, господин сотник. Или большевики - немецкие шпионы и потому отдают им Россию, либо вы со своим Петром Николаевичем - немецкие шпионы, потому что зовете их на Украину.
- А вы бы помолчали! - обиделся Сабанеев. - Вам, евреям, все равно - у вас нет родины, ваша родина - где платят побольше.
- Не надо меня оскорблять, господин сотник, - сказал Давид Леонтьевич. - Мы уже сто лет как пашем землю в этих краях.
- Ах, я не о вас! В каждом племени есть исключения.
- Нет о нас! Еще как о нас. Потому что я тоже имею политические воззрения. Я стою за мир без аннексий и контрибуций, как говорит господин Ленин. Мы, евреи, очень утомились от аннексий и контрибуций.
- Это позорный мир!
- Мир, - ответил старик, и в темноте его борода как будто чуть светилась серебром, - не бывает позорным. Мир - это когда люди живут сколько им положено и делают хлеб.
- Лучше смерть, чем мир с гуннами! - спорил Сабанеев. Он курил, и когда затягивался, из темноты выплывали его глаза, нос и усы.
Зачем же тогда ваш Петр Николаевич так хочет с ними замириться?
- Не замириться, голова седая, а использовать их в своих интересах. Ради освобождения России от большевиков.
- А если Ленин хочет их использовать для своего дела, то кто же предатель?
- Вот именно! - почему-то обрадовался Сабанеев, будто отыскал неотразимый аргумент. - У Петра Николаевича цель благородная. Понимаете - благородная!
Возвышенная! Ау этих жидовских сволочей - подлая! Они же хотят Россию продать вот какая цель. Да я бы всех перевешал собственными руками!
Сабанеев зафыркал носом. Лидочка скорее угадала, чем увидела, как он растирает носком сапога окурок.
- Не дай бог, господин сотник, - оставил за собой последнее слово Давид Леонтьевич. - Не дай бог вам заняться таким нехорошим делом!
Сабанеев не ответил.
И сразу стало слышно, как стучат колеса, вноси трезвость и успокоение в промозглый и страшный мир, таящийся за окнами, за дверью и даже проникший внутрь купе.
И Лидочка задремала вновь.
* * *
Несколько раз за ночь поезд останавливался, один раз он стоял долго Андрей просыпался и видел за окном все тот же тусклый желтый фонарь. Потом поезд начинал дергаться, никак не мог оторвать колеса, примерзшие к рельсам, все же отрывал их и начинал с трудом проворачивать и все быстрее разгоняться, пока стук колес не становился ровным, мирным и убаюкивающим.
И тут Андрей проснулся от страха.
Он знал, что страшно, хотя еще ничего не понимал.
То ли чувство страха родилось оттого, что поезд затормозил резче, чем обычно, - словно натолкнулся на стену и безуспешно старался продавить ее грудью. То ли крики снаружи - из холода начинавшегося рассвета были более враждебными и резкими, чем раньше.
Но Андрей не пошевелился. Он чувствовал грудью и животом, как дышит, как спит, пригревшись, Лидочка.
Поезд дернулся словно из последних сил. Прополз еще с аршин и замер.
Паровоз выпустил дух.
Сразу стало очень тихо, И Андрей, все еще не осознавая причины страха, подумал, что, может быть, поезд остановился в поле, где никого нет, чтобы починить что-то или загрузить уголь… Такие мысли рождаются только во сне.
И чтобы разрушить иллюзии - тут же обвалом, нахально обрушились звуки рассветной замороженной станции.
Голоса перекатывались, стучали словами, пели фразами, слышен был звон, треск, стук - будто неподалеку работала мастерская.
Послышался близкий скрежет, и Андрей догадался, что открылась примерзшая дверь в вагон.
А голоса скопились возле нее, они еще были невнятны и неразличимы, но Андрей уже понял, отчего ему страшно: от понимания того, что вагон с этой секунды перестал быть убежищем. И их купе, запертое, - на самом деле лишь частичка холодного мира, выделенная из него тонкими фанерными перегородками - ударь посильнее прикладом, и эти перегородки разлетятся. Убежища не существовало. Это был обман, мышеловка.
Надо скорее бежать и скрыться с Лидочкой в лесу, в кустах, в каком-нибудь настоящем доме… Андрей не шевелился, застыв и колдуя: вот сейчас Некто пройдет мимо их купе и подумает: чего я тут не видел? Пойду дальше.
И в то же время он бормотал под нос:
- Это, наверное, пограничники, потому что должны же быть пограничники, когда мы приехали до России, как вы думаете, это пограничники и они проверяют документы, да?
Сабанеев протянул Андрею конверт - светлый, узкий - и сказал повелительно:
- Здесь ничего нет, кроме личного письма. Если со мной что-то случится, отнесите.
Это моя мама. Вы поняли? Это моя мама!
- Почему вы тогда отдаете? - спросила Лидочка, оправляя пальто.
- Я не отдаю. Это лежит здесь, - сказал зло Сабанеев. Он кинул конверт на багажную полку, к стенке, с глаз долой. - Если эти сволочи что-нибудь со мной сделают, вы отнесете, ясно?
Он хотел было продолжить, но ему было неудобно - старик притиснул его к столику.
И тут дверь дернулась - кто-то сильно ударил по ней.
- А ну! - закричали оттуда весело и громко. - Чего заперлись? Открывай, мировая буржуазия!
- Я же говорил, - сказал старик, спеша открыть дверь. - Я же говорил.
Дверь открылась, и солдат в серой папахе, с наганом, ввалился в купе и втолкнул глубже Давида Леонтьевича.
А тот, как бы произнося заготовленную фразу, протягивал солдату свой бумажник и громко говорил:
- У меня есть все документы, господин пограничник, - можете убедиться. Все документы в порядке.
В дверях появился фонарь летучая мышь". Он покачивался наверху, на вытянутой руке. Андрею хотелось выглянуть наружу и понять, что же происходит в коридоре и как этим людям удалось столь быстро пробиться к их купе, преодолев завалы из мешков и чемоданов.
Из коридора доносились нестройные звуки, скорее не крики, а вой, прерывающийся трелями и хлюпаньем совсем звериным.
Еще одно лицо выдвинулось в пределы света фонаря. Это было тяжелое скуластое лицо с пятнистой розовой, обожженной кожей. Человек был в кожаной тужурке самокатчика и в кожаной же фуражке без кокарды.
Обожженный был деловит и напорист - он вырвал у солдата бумажник Давида Леонтьевича, короткие пальцы другой руки шевелились в воздухе, призывая остальных отдать документы.
Андрей вытащил документы - ненадежные, мятые - удостоверение сотрудника археологической экспедиции в Трапезунде студенческий билет, просроченный черт знает когда, бумажку - свидетельство о браке с гражданкой Иваницкой - и Лидочкин паспорт…
Обожженный схватил тонкую стопку бумаг, переложил в другую руку, и требовательные пальцы угрожающе потянулись вперед.
И тут Сабанеев не выдержал.
Оказывается, он не выбросил свой револьвер. Впрочем, и наивно было бы полагать, что он расстанется с оружием.
А сейчас - от страха ли, от смелости, от отчаяния или трезвого расчета - он вытащил сзади - из-за себя - револьвер и закричал:
- Назад, суки! Стреляю!
Андрей отпрянул, хоть и стоял сбоку, - спиной начал теснить Лидочку в угол купе.
Что делал старик - Андрей не увидел, но обожженный ничуть не растерялся - словно ждал именно таких действий Сабанеева. В купе расстояния ничтожны, а людей там скопилось как сельдей в бочке. Сабанеев не мог даже толком повернуться.
Обожженный быстро и ловко ударил по руке Сабанеева снизу, револьвер негромко, но зловеще выстрелил, пуля пошла вверх, разбила верхний край зеркала. И вот уже солдат навалился на Сабанеева - мощной тушей старался задушить уничтожить сотника, и тот хрипло и визгливо взмолился оттуда, из-под ног:
- Пусти, помру!
- Веди его, - приказал солдату обожженный и, пока тот выволакивал из купе обессилевшего Сабанеева, деловито спросил: - Еще оружие имеется?
- Нет, вы же знаете, что нет, - сказал Андрей. И старик поддержал его.