Коля спрятал вторую визитку в карман. Может быть, придется еще встретиться с этим человеком.
- И что же, лейтенант, мы с ним сделаем? - спросил кавалерист, дружелюбно оборачиваясь к Коле, И хоть Коля давно уж не носил погонов и не ожидал обращения как к морскому офицеру, ему польстило, что высокий кавалерист угадал его недавний чин и признал в нем своего.
- Пускай катится отсюда, - сказал Коля, стараясь попасть в тон кавалеристу.
- А ну! - прикрикнул кавалерист на Розенберга. - Вы слышали?
Розенберг постарался отдать честь, но был не приучен к военным жестам - получилось комически.
- Спасибо, - сказал он с искренней радостью человека, которому сказали, что зуб драть не обязательно. - Вы чего не подумайте, Ваше Превосходительство!
- Иди, иди, мерзавец!
Розенберг послушно отшатнулся и чуть не налетел на девушку, неподвижно стоявшую в трех шагах от них. Коля видел лицо девушки - беззащитное и жалкое, и надутый молодой густой кровью затылок Розенберга. Видно, девушка что-то заметила во взгляде студента или в движении губ - Розенберг знал, что его лицо скрыто от мужчин. Она закрыла глаза тонкой рукой, пересекла лицо длинными белыми пальцами.
Высокий кавалерист тоже увидел, как Розенберг исподтишка испугал девушку. И хоть их разделило с Розенбергом не менее сажени, он сделал легкий шаг вперед и умудрился, не потеряв равновесия, послать носком сапога молодого мерзавца далеко вперед. Пробежав несколько метров, тот все же не удержался на ногах и следующий отрезок пути, к удовольствию зрителей, совершил на четвереньках. Коля рассмеялся.
Кавалерист тоже смеялся, но девушка засмеяться не посмела, хоть ей хотелось улыбнуться.
- Молодой человек, - обратился кавалерист к Коле. - Могу ли я надеяться, что вы проводите девицу до дома?
- Так точно! - ответил Коля, чувствуя, что в голосе и манере кавалериста было особое качество, которое заставляет людей испытывать радость от подчинения.
- Спасибо, - сказала девушка, глядя в упор на Колю черными глазами. - Большое спасибо вам, господа, вы были очень любезны.
Так как мужчины молчали, не зная, как вести себя дальше, девушка продолжила:
- Этот господин преследовал меня сегодня… он несколько раз подходил ко мне. И оскорблял… Я не жалуюсь, не думайте, в конце концов, я привыкла. И наверное, смогла бы постоять за себя… Но тем не менее еще раз спасибо, и не стоит меня провожать - я живу вон в том доме. Мне осталось сто шагов. Спокойной ночи.
Она запахнула пальто - словно ей стало очень холодно. Потом поглядела на Колю и попрощалась с ним отдельно - так он понял ее взгляд.
Девушка побежала через площадь, через мостик к угловому дому на втором этаже горели два окна. Было еще не поздно, но светились лишь редкие окна.
Электрическое освещение включили только прошлой ночью - до того Ялта провела больше недели без света. Обыватели предпочитали не зажигать огня, не привлекать уличных хищников.
- Ну что ж, - сказал высокий кавалерист. - Очевидно, нам самое время познакомиться.
Он снял тонкую кожаную перчатку и протянул Коле руку.
- Врангель Петр Николаевич, - сказал он размеренно. - Бывший командир Нерчинского казачьего полка.
- Андрей Берестов, - представился Коля, - Я… служу.
- Служите? А раньше что делали? - Врангель насторожился.
Коля ощущал тягучее желание понравиться Врангелю.
- Служили по флоту?
Врангель был одного роста с Колей, но держался столь прямо, чуть откидывая назад небольшую породистую голову, что казался несколько выше.
- Так точно, служил.
- И сейчас служите большевикам?
Вопрос был таким неожиданным, что Коля не успел собраться с мыслями и ответил машинально:
- Служу. В Центрфлоте.
- Приятно было познакомиться, - сухо подытожил Врангель.
И Коля понял, что сейчас этот кавалерист со знаменитой фамилией, командир Нерчинского полка, повернется и уйдет, презирая тебя, Беккер. И мысль о том казалась невыносимой. Врангель уже отворачивался, и тут Коля не выдержал:
- Простите, господин барон, - сказал он, перекрывая взвизгнувший ветер. - Но у меня нет средств к существованию…
Прозвучало неубедительно.
- Средства… - Кавалерист снисходительно сощурился. - В вашем ли возрасте думать об этом? С таким образом мыслей вы не должны были вступаться за еврейскую девицу.
Но Коля не сдавался.
- Простите, - произнес он в отчаянии, предавая тех, с кем связал судьбу в последние недели. - Но я был адъютантом Александра Васильевича. И Александр Васильевич, отбывая в Соединенные Штаты, оставил меня здесь, сделав мне поручение особой важности.
- Какой еще Александр Васильевич? - раздраженно произнес Врангель, но тут же сообразил, откашлялся и сказал холодно, как прежде, и так же не глядя на Колю: - Вы имели в виду вице-адмирала Колчака? Тогда я не понимаю, почему вы считаете возможным делиться чужой тайной с незнакомым человеком? А может быть, вы поделились ею и со своими большевистскими товарищами? - Последнее слово прозвучало как оскорбление.
И Врангель зашагал прочь, не оборачиваясь и не кланяясь ветру, превратившемуся в ураган.
"Ну и черт с тобой!" - мысленно крикнул вслед Врангелю Коля. Было обидно.
Коля посмотрел на дом, в котором скрылась девица. На втором этаже загорелось еще одно окно. Слава богу, что хоть девушка в безопасности.
Коля пошел обратно по набережной, но на полпути понял, что дорога проведет его мимо гигантского платана, и потому свернул от моря, обойдя тот участок набережной переулками, чтобы не увидеть повешенных.
Поздно вечером Коля сидел у окна в номере "Ореанды", где с трудом поддерживалось великолепие былых времен - суррогатный кофе из серебряного кофейника и пшеничная каша на мейсенской тарелке. За окном несся мокрый снег, и не верилось, что он где-то сольется с морем, а не вернется к облакам. Было грустно, и Коля ощутил в себе стремление описать события дня - в их противоречии и правде: последние папиросы офицеров, прогулку с Мучеником, пьяного Андрющенко, сцену с девицей и генералом… Но Коля знал, что дневника никогда вести не будет - это слишком опасно для эмиссара партии большевиков…
Подобные соображения не останавливали генерал-майора Врангеля, который отсиживался в Крыму, не желая служить в украинской армии и уж тем более сотрудничать с большевиками, которых считал изменниками России. Возвратившись на квартиру и рассказав супруге за чаем о конфликте, свидетелем и участником которого ему довелось быть, Врангель прошел в комнату, служившую ему временным кабинетом. Там он записал все в дневник. Правда, отвел столкновению всего шесть строчек - остальная страница была занята рассуждениями генерала о переменах в народной нравственности под влиянием тяжких и кровавых событий.
Выводы генерала были пессимистическими. Потом Петр Николаевич отложил ручку и задумался - его отец уехал в Ревель, и от него уже три месяца не было вестей, но хуже того - с матерью, оставшейся под большевиками в Москве без средств к существованию, генерал тоже потерял связь. Он опасался, что баронесса может пострадать из-за того, что у нее два сына в высоких чинах.
Краткую запись о событиях того вечера оставил в своих записках вечный студент из Риги Альфред Вольдемарович Розенберг, ненавидевший евреев не только за то, что они окутали весь мир сетью жидомасонского заговора, но и за то, что ему, чистейшей воды немцу, тысячу раз в этой дьявольской стране приходилось выслушивать вопрос: "Розенберг, а вы из евреев?" и отвечать на него: "Я лютеранин!" И слышать в ответ смешок и видеть паскудную славянскую усмешку. "Страна славянских лицемеров, - писал он быстро, с нажимом, мелким почерком, - которые осмеливаются напасть на тебя, только если они вдвоем, вооружены и знают, что ты безоружен".
Розенберг отложил перо. Он стал думать о том, что его отпуск в Крыму слишком затянулся. Пора возвращаться в Ригу. Но в Ригу возвратиться трудно, потому что перед ней пролегла линия фронта. При первой же возможности следует ехать в Германию, в страну великую, рождающую гениев и мыслителей. Там он будет среди своих, там его оценят и поймут.
А на третьем этаже углового дома, также у окна, выходившего в сторону моря, глядя в мерцание снежинок под одиноким желтым фонарем, сидела черноволосая девушка. Ей и в голову не приходила мысль описать сегодняшние события - она твердо знала, что революционер никогда не носит с собой лишних бумажек. Сколько товарищей лишились свободы, подвели организацию и в конечном счете погибли только из-за того, что доверились белой предательнице - бумаге! Дора потушила свет, чтобы не разбудить кузину, которая, проснувшись, начнет задавать лишние и ненужные вопросы. Она вглядывалась в полет снежинок и с тупой тоской думала о том, что ей уже двадцать седьмой год, что она стареет, что она подурнела. А что в том удивительного, если она десять лет своей жизни провела на каторге и в ссылке?.. Молодой человек в черном плаще и морской фуражке, вступившийся за нее на набережной, был хорош собой и благороден. Ах, чертова, чертова, чертова жизнь!
Завтра уезжать в Москву - потому-то она и прощалась с вечным и прекрасным морем.
Никогда ей не увидеть больше этого юношу, как, впрочем, и этого буйного, свободного моря!
- Дора, спать, - окликнула ее из соседней комнаты кузина. - Тебе завтра в шесть вставать на автобус.
Дора Ройтман погасила лампу и легла спать.
Завтрашним дневным поездом она возвращалась в Москву.