Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Но время шло, а царица рожала и рожала государю или уродов, или мертворожденных, или умерающих на следующий день младенцев. И это не удивительно, при том количестве водки и вина, которое употребляла государыня, при том беспробудном пьянстве, которое царило при дворе, родить полноценного наследника было делом очень затруднительным. Вот поэтому-то взоры Петра всё чаще стали обращаться в сторону Абрама Петровича. Никто при дворе этого ещё не понимал, уж очень нереальна была сама мысль, чтобы сделать наследником потешного шута, негру африканскую, обезьяну черномордую. Но Алексей-то нутром чуял, что для Петра нет ничего невозможного. Возьмёт да и назначит негру наследником престола, переломает всех через колено, и все царедворцы умоются кровавыми соплями и восславят государя за прозорливость и мудрость, а потом же самого наследника, и всех, кто с ним рядом окажется, передавят и перережут, тот же Меньшиков или Толстой… Не хотел Алексей ехать, ох как не хотел. Да деваться некуда, вспомнил Пётр Алексеевич об его существовании, и не отвертишься.
Такие, или почти такие мысли обуревали Алёху, по получении письма. Но служба есть служба, и уже на третий день Они с Абрамом Петровичем были в дороге. С собой они взяли своих денщиков, так что скучно и обременительно им не должно было быть в путешествии. Как и большинство офицеров Петровской эпохи, большую часть своей жизни Алёха проводил в дороге. То по поручениям государевым, то в имение своё в Раздоры, то на войну, то с войны… Государь жил, как бродяга какой-нибудь, и подданных своих вынуждал к постоянному движению. У самого в заду свербело, и народу приходилось бегать с места на место, как цыганам, как кочевникам степным. Алёха к этому образу жизни привык и не тяготился этим. Для Абрама же это было первое его путешествие за границу, да ещё в Европу, да ещё во Францию! В памяти его ещё не стёрлись воспоминания о жизни при Голландском дворе. В предчувствии увлекательного путешествия, он весь светился от счастья, если так можно было выразиться, глядя на его почти чёрное лицо.
Экипаж трусцой двигался по вновь отстроенному Ревельскому тракту. Алексей сидел развалясь в карете, курил голландскую трубку, вошедшую в моду с недавних пор по царёву повелению, и философически взирал на окрестности.
– Подумать только, ещё десять лет тому, здесь была пустошь, унылые холмы и перелески, да изредка встречались хутора с диким чухонским народишком, неказистым и некрасивым и нечистым – думал Алёха.
Ранее места, которые они проезжали, были нездоровыми унылыми, не приспособленное к жизни, скучными и чахлыми. Ныне же, по велению государя, только его неуклонной волею и энергией, этот некогда пустынный край стал ныне подобен муравейнику. Кругом что-то строют, возят, копают, солдатские марши, каменные и бревенчатые укрепления, фонтаны и дворцы, причалы и заводы, жизнь кипит и бурлит. И это не только в этом краю, Алексей знает, и в Малороссии и в самой Москве, всё что-то перестраивается, возводиться внове, улицы благоустраиваются, дома из затхлых теремов превращаются во светлые дворцы. Массы народу сорваны со своих родных мест, куда-то переселяются, кто добровольно, кто насильно, что-то осваивают, пашут, пилят, льют металл, пушки, корабли, мосты… И всё это подчинено одной единой воле, единому плану. Этот хаос-он только кажущийся, всё, или почти всё, сходится, сводится в единый проект, дома не рушатся, мосты стоят, корабли бороздят морские просторы….
Он, конечно изверг и анчихрест, наш царь-батюшка… Но вот поди ты, всю Русь на дыбы поставил, подчинил своей воле, заставил её работать, постигать и побеждать. Да и в Европе, куда ни глянь, русский солдат стоит, русский флот защищает датскую столицу, и сам государь командует объединённым флотом полумира…
Абрам сидел напротив, углубившись в книгу, внимательно всматриваясь в текст и шевеля губами. Этот двадцатилетний молодой человек, вырос, окреп в кости, и чем-то неуловимо был похож на своего отца, тот же пытливый и цепкий взгляд лупатых чёрных глаз, те же капризные пухлые губы… Но во всех повадках чувствуется ещё что-то такое, что не свойственно европейцам, что-то звериное, кошачье. Хотя в жизни он слыл добрейшим малым, сердечным и искренним. Он всегда был готов помочь другу, и, хотя был очень умён и одарён физически, никогда не кичился, ни своими знаниями, ни своим физическим превосходством. Поскольку Алексей был приставлен присматривать за юношей, он как бы отвечал за его военное образование. Но в науках Алексей был не силён, поэтому свои усилия сосредоточил на обучении верховой езде, фехтованию и рукопашному бою. Надо сказать, что к физическим упражнениям Абрам был не очень привержен, с гораздо большим усердием изучал он математику, фортификацию. И ещё очень он любил историю, особенно древнюю. Сейчас же он был увлечён трактатом по свойствам металлов, расчётам крепости изделий из металлов, и как эти свойства можно улучшить.
Алёха же, курил свою трубку и предавался размышлениям.
– Вот ведь какое дело получается, прав оказался Пётр Алексеич, что бороды сбивать велел, да одежду поменял на европейскую. Ведь русский наряд он какой? Он тёплый, свободный, удобный, располагает к отдыху, сну и лени. А европейское платье, тесное, холодное, неудобное, понуждает человека двигаться, трудиться, постоянно беспокоит его, тревожит. Опять же, борода конечно облагораживает человека, но и скрывает его пороки, плута может представить честным, лгуна – правдивым, труса – мужественным. А как бороду сбрил, так сразу всё в человеке и видно.
Вот только смысл парика Алёха пока понять не мог. Обитель вши, заразы и пыли. Турецкая лысина представлялась ему более правильным одеянием головы, гигиеничным и чистым.
Постепенно мысль уводила его всё далее и далее, к воспоминаниям. К сорока годам человек ещё крепок телом, закалён духом, но уже как бы осознаёт, что лучшая часть жизни уже прожита, поэтому лучшее, что было – оно в прошлом. И он обращается в мыслях и мечтах своих уже не к будущему, не к надеждам, не тому, что его ждёт впереди, а к прошлому, к воспоминаниям. Вот и сейчас, дорожные размышления постепенно увели его мысли в раннее детство, на Дон, в станицу Семикаракорскую.
Первое, что мог Алёха вспомнить в своей жизни – это материнское лицо, её пепельные мягкие волосы, и склонившееся над ним ласковое родное лицо. Он уже знал, что это его мать, и поэтому счастье наполняло его детскую душу. Наверное ему было тогда года три. Он лежит на дворе в своей люльке, в глаза ему бьёт яркое солнце, над ним склонилась мать, ему хорошо и уютно, мать улыбается, ласковые карие её глаза полны любовью и нежностью. Вдруг он слышит грубый голос, почти крик, в нём слышится угроза, опасность. Страх и ужас неизвестности наполняет его душу. Он кричит, заходится в крике, а мать улыбаясь берёт его на руки. Мягкое, тёплое, родное её тело успокаивает его и он засыпает. Это, наверное его первое воспоминание. Из детства он помнит очень хорошо весенний Дон и ледоход. Страшный треск ломающихся льдин, нагромождение, гремящий и шевелящийся хаос. Он с ребятами стоит на высоком берегу и зачарованно смотрит на это чудо природы. Вообще, с Доном связаны почти все детские воспоминания. Река для казака – кормилица, поилица и защитница. Помнит, как они с отцом чинили баркас, помнит запах смолы и деревянной стружки, а потом, утром, когда солнце ещё не взошло, они отгребали на середину реки и отец забрасывал сети. Было так тихо, так таинственно, и, хотя Дон был уже чёрным от лодок, казаки старались не шуметь, не переговариваться, что бы не вспугнуть рыбу и не нарушить эту чарующую тишину. Ещё он хорошо помнит тревожное напряжение всех жителей станицы – ногаи прорвали кордон у Сала и движутся к Дону. Казаки суровы, детей и баб прячут в погреба или уводят вверх, к Раздорам, там собирается рать для отпора. Правда в его детстве не было ни одного набега на станицу, но старики говаривали, ранее такое приключалось довольно часто, и вспоминали угнанных в рабство казаков и их семьи.
Ещё много было разговоров и пересказов о Стенькиной войне. Часть казаков явно сочувствовало Разину и оплакивало его гибель. Это были, в основном, не потомственные казаки, а недавние бегунцы от царской неволи из-под Воронежа, с верховьев Дона, Астрахани, Царицына, Самары… Родовитые же казаки, в основном, придерживались Яковлева, Стенькиного погубителя. Но в его детстве Дон ещё бурлил и волновался после опустошительного погрома.
Друзей детства Алёха помнил очень хорошо. У них была ватага, или как сейчас говорят – кумпания: Карпуха Барышев, Серёга Гиря, Фрол Крюков сын, Прокоп Медведев, Сашка Малый… Они всегда вместе ходили на рыбалку, ловили раков, наведывались в лес за ягодами и мёдом, играли в айданчики и ходили на посиделки подглядывать за взрослыми хлопцами, как те лапают девок и уводят их в ярок. Карпуха, тот был постарше и уже знал, откуда дети родятся, конечно же он всё рассказал друзьям. Правда Алёха как-то всё это не воспринимал. Пока однажды не увидел мать под соседом своим Макаром Зиминым. Огромный сивоусый казачина, с наглой и хитрой мордой, он постоянно спорил и ругался с отцом.
Отец, как говорят после ранения, стал чахнуть, задыхался при ходьбе, харкал кровью, и не мог дать достойного отпора. А тот издеваясь над ним, то плетень свалит, то сена накосит с Кирилловой делянки, а то зайдёт на баз, да и в наглую крутиться возле матери. Отец саблю в руки, и на него, а тот нагло смеется ему в лицо "Ну что ты можешь, Харкало? Знал ведь гнида, что не рубанёт Кирилл его, казачьи законы сурово карают за убийство. Вот и терпел Кирилл это унижение, вымещая бессильную свою злобу на матери. Бил её нещадно, особенно по пьяному делу. Вожжами так отделывает, что страшно становиться. А мать только горько плачет и прячет лицо своё за большими красными, натруженными руками. Кроме Алёхи, в семье у них ещё два сына, браты Алёхины, и маленькая девочка, ещё четырёх нет – Натаха-птаха.