- Ответ, по-видимому, содержится в самом твоем вопросе. Заново ее вырастил ствол Флюидуса, а не женщина земная. Вырастил на свой лад. Команда была, вероятнее всего, отдана гормонами дефилиппуса. Оплывок и гормоны, феромоны дефилиппуса строили, воссоздавали ее на свой флюидусовский лад…
- Почему же вы до сих пор молчали?
- Потому что все это пока предположения. Каждый день дает проверку этой гипотезе. И, честно оказать, с каждым днем эта гипотеза представляется мне все более истинной.
- Это… эта… она будет понимать, соображать, разговаривать?
- Мозг у нее, во всяком случае, есть…
- Кто же она мне теперь? Бабушка? Сестра?
- Ну это, по-моему, не самый существенный из вопросов.
Аня сидела, прикрыв глаза, свыкаясь с услышанным. Все это было так невероятно, что она не знала, радоваться ей или скорбеть.
- Я буду называть ее Матильдой, - сказала она, поднимаясь.
***
В рассказе Михеича история с возрождением, обновлением, созданием заново Матильды Васильевны выглядела более или менее понятно, просто, как всегда это бывает в кратко описанной гипотезе. Но для ученых здесь было так много вопросов, так много загадочных, темных мест, что они, будь на то силы, работали бы, кажется, день и ночь.
Если бы хоть один дефилиппус оказался им доступен! Один-единственный! Но дефилиппусы куда-то совсем пропали. Может, их стало меньше, а может быть, они стали осторожнее. Ни одного дефилиппуса не удалось засечь за последнее время.
Над Бабушкиным оплывком работали все - приходилось устанавливать очередь. Сейчас он был "молчалив" и, по-видимому, мертв, этот оплывок. Но были остатки "кокона" юной Матильды. Оставалась сама яма, дыра, сужавшаяся понемногу.
- Здесь тигель был невообразимый, - сказал Володин, хмыкнув почтительно, когда обнаружили остатки почти совсем распавшегося гермошлема.
- Не копался бы - вырастили бы тебе, может быть, новый скафандр, - откликнулся шуткой Козмиди.
- Увы, в молекуле гермошлема не заложен план скафандра!
- В жизни не видел ничего интереснее оплывков!
- И загадочнее!
- Как, однако, мы привыкли земные загадки загадками не считать, а замечать только те, с которыми сталкиваемся на других планетах!
"Вот так бы и Фима сказал", - подумала Аня.
- Что же такое оплывки? - вопрошал, расширив глаза, Маазик. - Нечто вроде наростов на растениях, вызываемых паразитами, представляющих для этих паразитов обитель, колыбель, защиту? Возможно, дефилиппусы как раз и образуют оплывки?
- Почему бы не назвать оплывки маазиками? - вставил Козмиди.
Но Маазик даже не улыбнулся и даже не слышал, наверное. Он продолжал:
- А что, если оплывки - это просто покоящиеся формы дефилиппусов, нечто вроде панцирной фазы, способной переносить высушивание и вымораживание, яды и радиацию?
- Ну тогда уж, - оказал Козмиди, - это может быть и чем-то вроде твердых оболочек куколок…
- …к тому же напрочно сросшиеся со стволом.
- А я считаю, - сказала Заряна, - это скорее "электронные мамки", а сами импульсы - некие биологические часы, которые сообразуют свой ход с изменением "плода". Перед закладкой куколки оплывки раскрываются по определенному сигналу.
- Сезам, откройся!
- Именно! Этот сигнал известен одному лишь дефилиппусу. Когда же куколка созрела, срабатывают биологические часы, "электронная мамка" - и оплывок снова раскрывается.
- Как выскакивает кукушка при бое часов.
- Именно.
Импульсы Бабушкина оплывка были записаны от начала и до конца. Их воспроизвели у других оплывков. Увы, они и не подумали раскрыться. Возможно, "чужим" или же внешним сигналам оплывки не подчинялись. Могло быть и так, что запись или же воспроизведенные импульсы были грубыми. И, наконец, нельзя было исключить, что какой-то оттенок их не был замечен и воспроизведен.
Заряна, да и другие, рыскали по Флюидусу в поисках хотя бы еще одного "созревшего", раскрывшегося оплывка. Но Бабушкин оплывок оставался единственным "дозревшим", единственным раскрывшимся.
Вскоре, впрочем, и он закрылся.
Однажды утром Заряна явилась к нему и подумала, что ошиблась - Бабушкина оплывка не было. Не было даже следа его. Как выразился Михеич, программа работ по Бабушкину оплывку была закрыта самим Флюидусом.
Маазик предложил проверить контейнер с веществом из дюзы корабля. Контейнер подняли, вскрыли и обнаружили в нем нечто вроде "пеленок", "кокона", в котором находилась в момент "рождения" юная Матильда. Однако в этих пеленках не оказалось никакого зародыша, никакого плода.
Все так были заняты загадкой оплывков и тайной юной Матильды, что не сразу опомнились и поняли, в чем это им сочувствуют, о чем "вместе с ними скорбят" земляне в своей внеочередной передаче.
- А ведь это они о смерти Матильды Васильевны, - первый вспомнил Сергей Сергеевич.
Аня прибежала, как раз когда говорил Фима. Обычно такой невозмутимый, на этот раз он был взволнован до того, что у него даже голос дрожал. И это о ней, Ане, он больше всего волновался!
- Анечка! - сказал он. - Анюня, милая, дорогая… держись, знай, что мы… что я - с тобой. Как я хотел бы быть! рядом с вами, с тобой!
Сергей Сергеевич внимательно смотрел, как, прижав ладони к щекам, слушает Фиму Аня.
- Это и есть ваш маленький, с нежным голосом мальчик? - спросил ее Сергей Сергеевич после передачи. - Только он стал длинным и басовитым.
- К сожалению, - сказала, радостно улыбаясь, Аня.
- Почему - "к сожалению"?
- Вы так серьезно спрашиваете, словно я об оплывках рассказываю (она немного кокетничала). А к сожалению - ну, потому, что я же вам говорила: когда маленький, некрасивый и странный - это гораздо интереснее, чем высокий, красивый и правильный! - И весело рассмеялась над растерянно-сосредоточенным Сергеем Сергеевичем.
***
До поры до времени юная Матильда была немой, безголосой, и это тоже как-то отгораживало от нее, как от существа непонятного, иного.
Первый писк, первое хныканье Матильды всех повергли в радостное изумление. Лица просветлели: их невероятный, их большой младенец мало-помалу становился человеком.
И словно этот писк, это хныканье Матильды были неким сигналом, Тихая, обругав всех, вошла в бокс к возрожденной Бабоныке и принялась ее нянчить. Михеичу тут же пожаловались, но он, поколебавшись, велел Тихую не трогать.
Аня обиделась: если можно Тихой, почему же нельзя ей, внучке или, быть может, сестре Матильды?
Разрешили и ей.
Не без страха вошла она в бокс, не без страха прикоснулась впервые к рослому, непонятному младенцу. Хорошо еще, рядом была Тихая, которая окриками и распоряжениями мгновенно излечила Анину оторопь.
На очередной "летучке" Володин заикнулся, что неплохо бы предоставить Матильду самой себе - "соблюсти чистоту эксперимента".
- Чего это? - подозрительно спросила Тихая.
- Товарищ Володин предлагает посмотреть, как станет развиваться Матильда, если не будет общаться с людьми, - объяснил Тихой Козмиди.
- Это чтобы мы с ней не общались, не ухаживали за ней, - добавила сердито Аня.
- Хорош хрукт! - накинулась Тихая на Володина. - Чего захотел! Ты вон с людьми рос, а и то хмыкаешь вместо человеческого разговора! А Мотька пусть в одиночке растет - так, что ли? Не выйдет по-твоему! А ты, Михеич, его самого посади в одиночку, пущай эти чистые опыты на себе соблюдает!..
Едва успокоили ее.
Между тем Матильда, Мотя, Мутичка (каждый звал ее по-своему) развивалась не по дням, а по часам, как царевич в сказке о царе Салтане. Она привыкла, привязалась к Ане и Тихой. Им она давала себя причесывать, купать, умывать. Они ее учили ходить, брать вещи и обращаться с ними. Но научить ее чему-нибудь можно было не раньше, чем она сама становилась к этому способна. И в самом деле, можно ли ребенка научить сидеть или ходить раньше, чем он сам разовьется для этого?
Недостатка в советах и самых что ни на есть ученых консультациях у Тихой и Ани не было. Но все эти советы годились, только пока Матильда была послушна и сообразительна. Когда же она не слушала и дичилась, толку от советов становилось мало.
До какого-то момента ей нравилось одеваться. Но потом она вдруг начинала метаться и рвать все на себе. Проходило пять минут - и она как ни в чем не бывало играла с обрывками одежды, с любопытством и улыбкой разглядывая их. И окликавшей ее Ане улыбалась, и тянулась к ней, и прижималась ласково, словно не была только что такой непослушной.
Бывало, она выскакивала из ванны, с недетской силой отбрасывая своих нянек. Тихая кричала:
- Мотька, выпорю! Ты что же это вытворяешь? Наказание мне на старости лет! Брошу тебя - пущай на тебе опыты выделывают! Тогда узнаешь, где раки зимуют! Хватишь горюшка, да поздно будет!
Аня урезонивала Тихую:
- Зачем вы ее пугаете экспериментом? Так можно с детства привить неприязнь к науке.
Но Тихая гнула свое:
- Ох, смотри, Мотька, потянешься локоток укусить, да не достанешь!
Аня улыбалась:
- Она-то локоть, пожалуй, как раз достанет - ей только в цирке работать с такой гибкостью.
- Как ты ее распустишь - так только в цирке и работать ей! - бурчала Тихая и прикрикивала на Аню: - Не потакай Мотьке! Пущай знает слово "нельзя"! А то опять Нычихой вырастет!