- Кто? Яблочкин?.. Нарцисс Степанович?..
- Да! да! Яблочкин!.. Он, он, как же!..
Кто-то жаловался, спеша прожевать:
- Пять минут тому назад видел его: смеялся, острил, говорил о свиньях, о колбасе…
- Не может быть?!. Да что вы?!..
- Верно, верно говорю: о свиньях…
- О, кэль орэр!.. Террибль!..
- Он мне должен двести…
- Убит!.. Убит!..
- Дырка против сердца… и ни одной капли. Заметьте: и ни одной капли. Как тогда, помните?
- Жена… дети… старая бабушка…
Дьякон прилип к стулу. Оторвался от "кебаба". Потом кинул соседнему столику:
- Ис-то-ри-я, ну-ка?..
- Господа! Прошу сидеть спокойно… Сейчас будет обыск… Среди нас - убийца…
Вошли двое полисменов в сопровождении гражданского чина, который по-французски, по-турецки и по-русски повторил эту фразу.
Правая рука дьякона лежала на спинке стула, левая бессознательно поднялась к ней снизу.
Общество сидело спокойно, но, не умолкая, плевалось возбужденными словами. Никто не расслышал, как свистнул детрюитный луч, пронзив сначала одного, потом и другого полицейского. Гражданский чин, молнии подобный, ретировался в дверь.
Животная паника разразилась в ресторане. Опрокидывая столики с приборами и яствами, давя дам, бабушек и детей, все кинулись к дверям. И дьякон в числе прочих.
До вечера полиция никаких мер не принимала. Пассажиры сообщали друг другу на ухо, под большим секретом, что ночью будет поголовный обыск. Подозрительным избегали сообщать это. Дьякон, конечно, в число подозрительных не попал. А их было трое: вертлявый молодой человек с наружностью международного шулера; мрачный гигант с гривой черных волос и лицом, трактующим о пристрастии к веселящим душу напиткам, и субъект, "особых примет не имеющий", кроме разве глаз, выдающихся по своей бесцветности.
Когда, по настоянию особенно благонадежных из пассажиров, "подозрительным" было предложено в категорической форме публично предъявить свои документы, они - к великому конфузу администрации парохода и полиции - все трое оказались тайными агентами турецкого правительства…
Ночь прошла спокойно, - не для всех, разумеется. Дьякон ни на минуту не смыкал глаз. Призывая бога в качестве беспристрастного свидетеля своего отменно-пацифистского настроения, он за ночь - чтобы не заснуть - успел отслужить заутреню, утреню, обедню и вечерню. Утром он вышел на палубу, имея осунувшееся лицо и на нем глаза, обведенные черными кругами.
Собственно говоря, полиция взяла верную тактику, откладывая обыск со дня на день и выжидая момента, когда загадочный убийца сам свалится от бессонницы. Эта тактика, будучи наиболее безопасной, обеспечивала ей хорошее поле для наблюдательности. Но полиция не учла двух обстоятельств: первое, что вместе с убийцей будут бодрствовать, правда, не в молитвах и литургиях, и еще многие, - главным образом, из числа обладателей туго набитых бумажников, и второе, что переезд из Константинополя до Сухума занимает всего три дня - время, слишком недостаточное для обессиления убийцы путем лишения его сна.
С первыми лучами солнца из кают выползли мрачные, невыспавшиеся физиономии. Подведенных глаз, не считая женских, было более, чем требовалось.
К концу третьего дня пароход подошел к Сухуму - столице Абхазской республики. Пассажиров, прибывших к месту назначения, перед посадкой в шлюпку подвергли изысканно-вежливому, поверхностному обыску. Дьякон, которого даже такой обыск не устраивал, прочитав про себя трижды "боже милостивый, буде мне грешнику…" и тоже трижды "помяни, господи, царя Давида и всю кротость его", собирался обратиться к помощи палочки. Но судьба в лице полиции продолжала ему покровительствовать; бессонница превратила его физиономию в физиономию аскета и подвижника… С поклонами и улыбками полисмены отказались обыскивать столь почтенную личность…
Заняв лучший номер в единственной сухумской гостинице, дьякон выспался так, что, проснувшись, не сообразил, где он и кто он…
Пышное солнце напомнило ему зайчиков на скатерти и сдобные пышки. Мягкий ароматный воздух, шаловливыми струйками врывавшийся в настежь открытое окно, вызвал яркое представление о проказливой дьяконице Настасье.
- Я приехал в Сухум, чтобы начать новую жизнь, - сказал своей возрожденной душе дьякон. - Без Настасьи жизнь - не жизнь, - добавил он, немного размыслив, - следовательно, вызовем Настасью…
Но прежде нужно было подумать об отдельной, совершенно отдельной квартирке, или - если уж на то пошло - о целом домике, подобном церковному в три окошечка. Финансов дьяконских хватило бы на целый десяток таких домиков, так что о кризисе в финансовом вопросе не могло быть и речи.
Он без труда, так как лечебный сезон не начинался, нашел себе дачу в три комнаты, с полной обстановкой и "без лихорадки" - последнее во влажном сухумском климате особенно ценилось. Дача стояла на невысокой горе, на восточном краю города, в компании десятка подобных себе. Дьякон снял ее на год, заплатив за все двадцать червонцев.
Освободившись рано от деловых хлопот, он до вечера, как шальной, бродил по городу и его окрестностям, пораженный буйной и пышной растительностью природы.
Зеленая жизнь здесь била ключом. В ближайших и далеких окрестностях Сухума, вплоть до убеленных вечными снегами горных вершин, не было ни одного не покрытого растительностью, не зеленого клочка земли, за исключением торной дороги, каменистого русла реки или голого обрыва скалы, только местами, как бы для контраста, поросшей кудрявыми дерновинками мелких папоротников или красочными пятнами гвоздики и колокольчиков. Лишь морской берег - и то до расстояния каких-нибудь 5–6 сажен - был лишен растительности, но ропщущее море, разноцветные гальки и ракушки сами по себе доставляли московскому - безвыездно - жителю невыразимое удовольствие.
- Осанна ликуй, как хорошо! - восклицал он беспрестанно, останавливаясь то перед зеленой коммуной приземистых широколиственных павлоний, то перед благоухающей группкой мимозных акаций и катальп, среди которых над волнистым абрисом раскидистых вершин высились дерзкие пирамидальные тополя и гордость Сухума - мощные эвкалипты; то на приморской аллее из шумных пиний, розовых акаций и узорчато-изрезанных туй; то просто перед каким-нибудь причудливым камешком, выточенным морским прибоем, или перед зеленой лужайкой со скромными цветками космополита-одуванчика. Даже развалины древней крепости, уже за чертой города, даже старинная турецкая мечеть вызывали у него слезу умиления.
Лишь с заходом солнца он вернулся на свою дачу - блаженно расслабленный и душой и телом, и сейчас же потребовал самовар у престарелой грузинки Тамары, переданной ему в услужение вместе со всей дачей.
За чаем, обставленным далеко не по-московски - самовар ныл, а не плевался - дьякон начал обдумывать послание к далекой своей супруге.
"Любезная женушка Настенька! Находясь в преблаго-словенном граде, имярек, и пребывая в чувствах, которые, после бесчисленных бед и тяжелых лишений, претерпенных рабом божиим Василием (сиречь мною) и ублаженных (это, значит, в чувствах ублаженных) здешним плодородным зело и добротным климатом, я, который решил жизнь старую греховную, полную творимых скверн, оставить…"
На этом месте дьякон задумался: а как он перешлет свое послание?.. Почтой - нельзя, опасно… с человеком?..
- Где его искать, ну-ка?..
Кончив чаепитие, а на это ушло добрых полтора часа, он так и не нашел выхода из тупика. А посему и само послание к написанию не торопилось.
Может быть, тому виною была усталость от дневного непрерывного восторгания чудной сухумской природой; может быть, чай, уничтоженный в количестве десяти стаканов; может быть, природная дьяконская туповатость, - только он скоро совсем перестал думать о каких бы то ни было выходах и о Настасьях. Развалившись в мягком кресле и щуря осовевшие глаза на интимно подмигивающую керосиновую лампу, он плавал в полудремотных грезах, похожих на кошачьи по своей невыявленности.
За окном - лунная ночь, полная крикливой жизни. В домике - жизнь, лениво замирающая. За окном - мелодичное пение зеленых древесных лягушек, перед сном импровизирующих любовный концерт; стрекочущие хоры кузнечиков, резкая, крикливая музыка неугомонных цикад и отдаленный лай вечно голодных шакалов. В домике - похрапывание престарелой грузинки Тамары, удивленный подсвист ей невидимого сверчка и блаженная осолове-лость дьякона.
Но как все непрочно на этом свете - даже в жалких остатках капиталистической культуры, даже при зареве мирового социализма…
У дьякона из кошачьих грез выделилась ленивая мысль: "надо спать" и вторая: "утро вечера мудренее". Дьякон с минуты на минуту собирался оставить мягкое кресло, всосавшее в себя его тело; дьякон, наконец, даже привстал, потом совсем встал и подошел к открытому окну, чтобы кинуть прощальный взгляд на ночную природу… Его поразили низко мелькающие в воздухе яркие звездочки - поразили, потому что он не знал, что это фонарики летающих жучков "лямпирис ноктилука", а грузные зигзаги в лунном свете гигантских ночных бабочек - "мертвой головы" и "олеандровых павлинов" - даже заставили перекреститься.
- Чудные дела твои, господи! - через несколько минут прошептал он, сообразив, что это не дьявольское наваждение, а живые существа, не причиняющие вреда, прошептал почти с благоговением.
Наконец, он оторвался от созерцания красот ночной природы и обернулся к двери… обернулся к двери, и крик ужаса вылетел из его судорогой сдавленной глотки. На пороге в белом саване стоял труп выброшенного из аэроплана англичанина и зеленой рукой безмолвно грозился.