В текущий вечер означенный рыбак сидит около потрескивающего и шипящего костра на своем излюбленном месте - под сенью кряжистой и мшистой ивы, сливаясь с нею в одно целое. Кюммелю - 85 лет, иве - 70. Кюммель помнит иву, когда она была жалким кустиком, и поэтому покровительственно относится к старушке, поглядывая на нее отечески строго, хотя и снизу вверх. Кудрявая ива дружелюбно укрывает старика в зеленых прядях своей кудлатой головы, оберегает его от ночного свежего ветра, посматривая на него сыновне-ласково, хотя и сверху вниз. Весеннезвонкие голоса пучеглазого водяного общества полощут над озером воздух.
- Де-душ-ка, - говорит старому Фридриху внучек Кар-лушка, говорит с тоской в голосе. - Де-душ-ка, я пойду лягушек бить. Пусти, ну?..
- Сиди, сиди, постреленок! Ты мне в прошлую ночь всех сомов разогнал и опять хочешь?..
Рыболов сердито жует мягкими челюстями жесткую фразу, готовую сорваться с мшистых губ, но, разжевав, сдерживается, сомы ведь бегут от бранчливых.
Карлушка с новым приступом тоски прислушивается к издевающимся, кажется ему, голосам лупоглазок.
- Дедушка, - говорит он робко, - мне отец сказал, что в озере сомов нет и никогда не было…
- Твой отец дурак! - срывается-таки у старика, пораженного в самое больное свое место. Потом, пожевав, он добавляет более сдержанно: - Твой отец и не знает, что такое сом. Он его разве только во сне видел. А я здесь лавливал не десятками, а сотнями…
- Папа говорит, что это было…
- Знаю, знаю, что он говорит. Это, мол, было при царе Горохе…
- Да, при царе Горохе, - быстро соглашается внучек, - у меня еще сказка такая есть…
- А скажи-ка, - у старика в голосе, в глазах, во всей фигуре - явное торжество. - Скажи-ка: кто это клевал в прошлую ночь? Ага!..
- Это лягушка…
- Сам ты лягушка! Где это видано, чтобы лягушка клевала на лягушечью наживу! Ага!..
- Она и не клевала… Она только ногами дрыгала… - Внучек прыскает в кулак и, отскочив на расстояние двух палок, добавляет, приплясывая: - А я на крючок не мертвую посадил, а живую… Ага! Живую! Живую!.. Ага, ага, ага!..
Невоспитанность малолетнего внука развертывается вовсю. И кто знает, до чего бы он дошел, если бы…
… В двух шагах от схватившегося за палку деда, подняв вверх каскады воды и рассердив ею по натуре игривый костер, бухнул тяжелый предмет и пошел ко дну… Удилища согнулись и погрузились в воду… Дед, конечно, совсем не обольщаясь, что сомы с некоторых пор стали водиться на небе, сгреб концы всех удилищ своей мозолистой лапой и поволок их из воды.
В лесках запутался человек. Можно сказать, самый настоящий человек, и, по всей видимости, буржуазного происхождения. Ликованию малолетнего Карлушки не было границ. Особенно его восторгало то, что человек был брит, как патер, и кругом облепился дохлыми лягушками.
- Дед? Он клюнул на них? - не без лукавства вопрошал внучек.
Престарелый Фридрих молчал. В молчании чувствовалось непередаваемое словами презрение "к тем проклятым штуковинам, которые имеют вертушку на носу и сбрасывают сверху всякую падаль на головы ни в чем неповинных и всеми уважаемых граждан".
- Потрясти его надо, - сказал он, наконец. Однако этот способ оживления оказался не под силу ни старому, ни малому.
- Ну, что мне с ним делать?! - возмущался старик. - Не тащить же его две версты на своей спине?! Ступай, позови людей…
Карлушке совсем не хотелось бросать выуженного человека на произвол "злого" деда; кроме того, сгустившаяся темнота отнюдь не благоприятствовала двухверстному путешествию до поселка.
- Я, пожалуй, не пойду, - неуверенно сказал он. - Лучше я буду трясти…
Дед снова схватился за палку, а человек в это время пришел в себя.
- Откуда я? - спросил он на чистом английском.
Фридрих Кюммель когда-то служил матросом и был неплохим матросом, он чуть было не сделался старшим боцманом. Поэтому английский язык ему был знаком.
- Вы, гражданин, распугали мне всех сомов, - угрюмо процедил он.
- Значит, я был в воде? - спросил человек, пытаясь подняться с земли.
- Вы, гражданин, чурбаном рухнули в воду и распугали мне всех сомов, - упрямо продолжал дед.
- Ах, значит, я упал с аэроплана…
Карлушка смотрел прямехонько в рот выуженному человеку и, хотя не понимал ни слова из его странной речи, все же чувствовал себя на одиннадцатом небе от блаженства.
- Дедушка, он высохнет? - спросил он.
Но дед продолжал свое:
- Я вас, гражданин, когда вы примете человеческий вид, привлеку к судебной ответственности за…
Человек с трудом поднялся, с удивлением оглядывая свое платье, увешанный лягушачьими лапками и крючками.
- Мне нужно сухое платье и белье, - твердо выговорил он.
- Может быть, вы хотите, чтобы я разделся? - пробурчал дед.
- Мне нужно переменить одежду, - снова повторил человек и потом, вдруг заметив мальчугана, обратился к нему: - Не падало ли здесь еще чего-нибудь?..
- Ни-че-во-шень-ки не понимаю, - чуть не плача от досады, протянул Карлушка, обращаясь не к человеку, а к старику.
Человек сейчас же перевел свой вопрос на немецкий. Карлушка встрепенулся:
- Падало! Падало! Да еще как, ого! Только там… - и он махнул рукой в ночную темь.
- Я так и думал, - произнес человек, как бы про себя.
- Он - не круглый идиот… Ну, принеси мне, что там упало.
Карлушка безмолвно придвинулся к деду.
- Ну, пойдем вместе, - понял его человек.
Карлушка еще тесней прилип к старику.
- Он, гражданин, боится темноты и вас, - нехотя пояснил Кюммель. - Вы посидите тут, а я с ним схожу, так и быть…
Нашли чемодан, пальто и палку с золотым набалдашником.
Палку странный человек тотчас же подарил деду, мокрое белье и платье с лягушачьими ножками - Карлушке, а сам переоделся в сухое белье и новую пару.
- Далеко ли отсюда до города? - спросил он.
- До поселка две версты, - преобразившийся, отвечал дед, - а от поселка на трамвае… Мы вас, гражданин, проводим… Карлушка, - прибавил он, - сматывай удочки и все… Такого сома мне еще не приходилось лавливать…
В поселке человек спохватился денег, но не нашел даже ни одного пенса. Старик любезно одолжил ему на трамвай до английского посольства.
При прощании малолетний Карлушка спросил, подражая деду:
- Вы когда еще будете падать, гражданин?..
- Н-не знаю, - отвечал странный человек вполне серьезно.
На следующий день, рано утром, можно было видеть выуженного человека в кафе "Националь", что на Фридрих-штрассе, - за газетой. Он пожирал яичницу и в то же время хронику города. Одинаково энергично действовал и зубами, и глазами.
- Тэ-тэ-тэ-тэ… Я так и знал, - наконец сказал он удовлетворенно, откладывая газету и потягиваясь, несмотря на то, что последнее в приличном обществе не принято. - Он себя выдает с головой. Он - дурак. Набитый дурак…
После этого выуженный человек - мистер Чарльз Ричард Фредерик Уэсс - позвонил в главное полицейское управление:
- Что - еще не поймали таинственного убийцу?..
- Вы кто такой?..
- Я с ним ехал в одной каюте на аэроплане. Он обокрал меня и выбросил в окно… Это - русский большевик. Он выкрал у меня ценные бумаги…
- Будьте добры, зайдите к нам и сообщите свою фамилию.
- Хорошо. Я сейчас буду… Так он еще не пойман?..
- Нет. Прочтите франкфуртские газеты.
Мистер Уэсс бросил телефонную трубку и немедленно поехал в… Франкфурт. В полиции долго его ждали…
Франкфуртское общество находилось в паническом ажиотаже: неизвестный зверски убил трех жандармов, двух уважаемых всеми граждан, забравшись к последним на квартиру и унеся с собой валюту в золотом исчислении на несколько сот тысяч марок, начальника станции, и как будто уже скрылся из города.
Мистер Уэсс не ждал, чтобы ему предложили почитать, а сам лихорадочно стал рыться в провинциальной прессе.
- Ну, конечно, большой дурак, - сказал он себе, когда снова нашел в телеграммах из Глогау потрясающие известия о загадочной смерти двух сотрудников тайной полиции и хозяина отеля. - Я его непременно поймаю…
Из Глогау кровавый след тянулся до Бреславля, отсюда - до Оппельна и Ратибора.
В Будапеште неутомимый преследователь соображал:
- Куда же, в конце концов, мчит этот дурак?.. Где он остановится?.. Или, может быть, он намеревается уподобиться Агасферу - вечному страннику? Что ж, весьма возможно, но тогда я его не поймаю…
В Терезиополе он чуть было не потерял след: загадочный убийца, казалось, пресытился кровью. Выуженный человек чувствовал себя неважно. Метался из города в город, стал притчей во языцех для всей тайной полиции Австро-Венгрии. На авось переехал границу и в Сербии в Белграде, смакуя, прочитал на заборе на самой людной улице объявление:
"За поимку живым или мертвым таинственного убийцы назначается от города 2 000 динаров, за доставку его смертоносного оружия - 10 000 динаров".
По последним известиям железнодорожной охраны убийца намеревался ехать в город Ниш.
Мистер Уэсс, очутившись в Нише, недоумевал:
- Если он имеет намерение ехать в Россию, не нужно было выбирать такого дальнего пути. Впрочем, черт его знает: какое у него намерение?..
В Нише загадочный убийца рассек пополам только одного - станционного кассира.
То же самое повторялось в Софии и Филиппополе. Очевидно, убийца нашел самое верное средство заметать следы.