Всего за 119 руб. Купить полную версию
- Вот мы собираемся за сербов подпрячься… Нам это надо? Ну, в самом лучшем случае свалят ваши добры молодцы десяток 'торнадо' или там 'файтинг фалконов' - и что от этого измениться? Для нас, в смысле? Все равно они сербов допрессуют, не так, так эдак?
- Хороший вопрос. Я тебе на него по-еврейски отвечу, тоже вопросом. Как ты думаешь, много у нас, у России - я имею в виду, у Большой России, то есть у всех нас - так вот, много у нас шансов на успешное будущее?
- По ходу, не больно много.
- Я тебе скажу больше. Шансов у нас вообще нет. К нам в контору светлые головы из одного НИИ, почти покойного, поставили компьютер, из последних сил собранный - не такой, на каком детишки в 'ДУМ' рубятся - а настоящий, полподвала у нас занял. Мощности немыслимой! Таких в мире всего десяток, причем восемь из них - в Японии и Штатах. Денег стоил просто чудовищных! Ввели мы в эту умную машину все данные, которыми располагаем - сам знаешь, данных у нас до хера, и самых достоверных - и попросили просчитать будущее нашей страны.
- И что?
- А ничего. В двух тысячи сорок шестом году нас уже нет.
- То есть как нет?
- А просто - нет, как государства, нет, как единого народа. Есть десяток каких-то квазигосударств, каждое - под протекторатом какого-нибудь соседа, ближнего или дальнего. Есть пространства, где вообще никаких намеков на государственность нет - анархия, как в Гуляй-Поле у батьки Махно. А России нет - и вас, кстати, тоже нет. Хотя машина о вас лучшего мнения - вы, по ее мнению, продержитесь года на полтора дольше.
- Твою мать! Может, ваша машина ошибается?
- Есть такая вероятность. Впрочем, машина дает допуск на действия внесистемных факторов, которые кардинально изменят ситуацию. Вероятность успеха - где-то шесть сотых процента.
- И что дальше делать?
- Рыпаться. Знаешь байку про двух лягушек в крынке со сметаной?
- Знаю. И много мы нарыпаемся? Шансов же нет?
- Ну, шесть сотых процента у нас все же есть.
- Немного.
- Немного, согласен. Но шанс есть. Мы - наша контора, и ты в том числе - и есть тот самый внесистемный фактор, который в нужное время и в нужном месте должен будет переломить худую судьбу. Как та последняя соломинка, что ломает горб верблюду. То, что мы ввязываемся в бузу на Балканах - означает, что мы вступаем в бой с нашим врагом в предполье, в предмостном укреплении. Потому что завтра, очень может такое случится, нам уже придется сражаться с ним на улицах наших городов.
- Что ж, раз дело так серьезно…
- А ты сомневался? Ты Толкиена, конечно, читал?
- А то! Как только появился, году, кажется, в девяносто втором.
- Значит, помнишь Арагорна?
- Который потом стал королем Минас-Тирита?
- Его. Он и его товарищи - Следопыты, витязи Нуменора - охраняли мир Хоббитании, Раздола и прочих сказочных стран - от зла и невзгод, не ожидая для себя льгот и привилегий. Сражались со Всеобщим врагом, зная, что шансов все равно нет, что зло все равно неудержимо катиться на них девятым валом и, рано или поздно, все они полягут в этом безнадежном сражении. Знали - и все равно считали нужным встречать врага лицом к лицу и с оружием в руках. Так вот: мы с тобой - такие же хранители, только этого, нашего, мира. Просто живем не в сказке - вот и вся разница. А функции такие же, и враг тот же, и желает он нашей стране того же - разрушения и погибели. Так что ничего в мире не меняется - меняются лишь действующие лица одной и той же бесконечной пьесы. Сегодня - наш черед принять вызов судьбы. И шансов на успех у нас не больше, чем у сказочных дунаданцев Толкиена. И плакать по нас никто не станет - случись что… Ты учти, что трилогия Толкиена - не совсем сказка; вернее даже, совсем не сказка. Это матрица, по которой идет развитие человечества! Причем, заметь, ее можно приложить к любому моменту человеческой истории - и всегда она будет в масть… Если убрать из нее всяких сказочных персонажей - или заменить их на людей - то совпадения будут вообще стопроцентными! Старик написал не сказку - он создал алгоритм решения главной стратегической задачи для любой нации, борющейся за свое выживание. А выживает, друг мой Одиссей, лишь та нация, которая, наперекор злой судьбе, продолжает рыпаться. Не вся, конечно - но в лице своих передовых дозоров продолжает вести войну, когда враг, кажется, уже везде одержал верх. Никогда не сдаваться - и тогда из самой безнадежной ситуации появляется выход. Вот в чем ценность этой книги! - Левченко внезапно замолчал, немного устыдившись своего напора; затем, уже совсем другим тоном, спросил: - Кстати, что у тебя в личной жизни?
- Да так, тишина… Ходит ко мне тут одна, официантка из кафе 'Золотой петушок'. Добрая девушка… Плакать, если что, не станет.
- А та твоя романтическая история с немкой из ГДР?
- Она так и осталась романтической историей. Причем, за давностью лет, историей уже античной. Шесть лет прошло…
- Ну что ж, жаль, конечно… Но ничего не поделаешь. Ну, вот мы и пришли к твоему дворцу. Подниматься не буду, жду четырнадцатого и два последующих дня. Все, будь здоров!
- И вам не кашлять. Счастливого пути!
- Спасибо. Ну, я пошел.
Обменявшись рукопожатиями, они разошлись в разные стороны. Левченко - направо, на вокзал, его собеседник - налево, вверх по проспекту Революции - к себе домой. И если бы подполковник, отойдя на десяток шагов, обернулся - он бы не узнал недавнего своего собеседника. По направлению к центру города шел человек, не имевший ничего общего с тем обитателем подзапущенной холостяцкой квартирки, которого подполковник Левченко увидел три часа назад - другая походка, выпрямившаяся спина, поднятая голова. По проспекту Революции шел мужчина, причастный к большому и важному делу; и он не знал - и не хотел больше знать никогда! - того, недавнего, уставшего человека с потухшими глазами, бессильно опустившего руки.
Одиссей шел по тихой в этот праздничный день неширокой улочке, носящей столь громкое название - и с каждым шагом он все дальше и дальше уходил от еще недавно царившей в его сердце безысходности и сумеречного состояния духа. Мир обретал яркость и цвет; у него даже закружилась голова от внезапно нахлынувших запахов весеннего цветения - это ничего, что сейчас на дворе ноябрь, слякоть и дождь! - и жизнь в ее красочности снова становилась похожей на полнокровные рубенсовские полотна, на глазах сменяющие бледные любительские акварели тусклого 'вчера'.
Шесть сотых процента? Отлично! Если умная машина дает ему и его стране шесть сотых процента на удачу - значит, у него еще уйма шансов! Лидийский царь Крёз по сравнению с ним - жалкий подзаборный нищий! Как там говорила Герди? 'Мир мертвецов'? В котором у него и у его страны нет будущего? И что завтра они будут рабами - причем хозяева будут освобождены даже от обязанности их кормить? Отлично! Мы еще посмотрим, милая моя рационально мыслящая возлюбленная, свет моей жизни, бесценный алмаз моей души - за кем будет 'завтра' на этой земле!
Наконец-то в нем нуждались - что ж, значит, пришло его время; шесть сотых процента? Да ведь это же немыслимо высокий шанс для того, у кого еще недавно не было вообще ни одной стомиллионной! Герди, я люблю тебя!