9
Дэниел не догадался, что Жискар погрузился в воспоминания. Во-первых, выражение лица у Жискара не менялось, а во-вторых, он уходил в воспоминания не так, как люди. У него это не занимало много времени.
С другой стороны, череда мыслей, которая заставила Жискара вспомнить прошлое, побудила и Дэниела задуматься о тех же давних событиях, о которых в своё время рассказал ему Жискар. Жискар тоже не удивился задумчивости Дэниела.
После паузы их разговор продолжился, но продолжился по-новому, словно теперь каждый думал о прошлом за двоих.
- Похоже, друг Жискар, что народ Авроры теперь понимает, насколько он слабее Земли и её Поселенческих миров, а значит, кризис, предсказанный Элайджем Бейли, благополучно миновал.
- Похоже, что так, друг Дэниел.
- Ты постарался, чтобы так случилось.
- Постарался. Я удерживал Совет в руках Фастольфа. Я сделал всё возможное, чтобы убедить тех, кто формировал общественное мнение.
- Однако мне не по себе.
- Мне было не по себе на каждой стадии процесса, хотя я стремился никому не делать вреда. Я не прикоснулся ни к одному человеческому существу, когда видел, что ему нужно нечто большее, чем легкое касание. На Земле я просто смягчал страх репрессалий, в основном у тех, у кого этот страх и так был невелик: я рвал нить, которая готова была порваться. На Авроре всё наоборот. Политические деятели не хотели поддерживать политику, ведущую к изгнанию их из уютного мирка, и я просто поддерживал это нежелание и укреплял нить, которая удерживала их. Это погружало меня в постоянное, хотя и слабое, беспокойство.
- Почему? Ты поощрял экспансию Земли и не одобрял экспансии космонитов. Так и должно было быть.
- Так ли? Подумай, друг Дэниел, разве землянин стоит больше, чем космонит? Ведь они оба люди.
- Есть разница. Элайдж Бейли считал, что ради заселения Галактики можно пожертвовать даже собственным народом. А доктор Амадейро думает, что пусть лучше зачахнут и Земля и космониты, лишь бы в Галактике не распространились земляне. Первый надеялся на успех либо одного, либо другого народа, а второй не хочет ничьего успеха. Разве мы не должны выбрать первого, друг Жискар?
- Похоже, что так, друг Дэниел. Наверное, ты до сих пор испытываешь определённое влияние своего бывшего партнера Элайджа Бейли?
- Я дорожу памятью о партнере Элайдже, и народ Земли - его народ.
- Я понимаю. Я уже много десятилетий говорю, что у тебя тенденция думать по-человечески, но не уверен, что это ком- плимент. Хотя ты и стараешься думать, как человек, ты все- таки не человек и связан Тремя Законами. Ты не смог бы повредить человеку, землянин он или космонит.
- Бывают случаи, друг Жискар, когда приходится выбирать. Нам дан приказ защищать леди Глэдию. Защищая её, я могу вынужденно нанести вред человеку и думаю, что при прочих равных условиях я охотнее немного повредил бы космониту, чтобы защитить землянина.
- Это тебе только кажется. На самом деле ты руководствовался бы конкретными обстоятельствами. Ты обнаружил бы, что не можешь обобщать, - сказал Жискар. - Вот так и со мной. Подталкивая Землю и удерживая Аврору, я сделал так, чтобы доктору Фастольфу не удалось убедить аврорианское правительство поддержать политику эмиграции и позволить распространиться сразу двум силам. Я не мог помочь и понимал, что часть его трудов пропала даром. Это наполняло его отчаянием и, возможно, ускорило его кончину. Я чувствовал его мысли, и это было больно. И всё-таки, друг Дэниел, если бы я не сделал то, что сделал, это сильно уменьшило бы способность землян к экспансии, не улучшив и аврорианского продвижения в этом направлении. Тогда доктор Фастольф потерпел бы двойное фиаско - как с Землей, так и с Авророй, и доктор Амадейро оттеснил бы его от власти. Чувство поражения было бы для него ещё сильнее. Я был глубоко предан доктору Фастольфу всю его жизнь, поэтому и предпочел действовать так, чтобы меньше его ранить и по мере возможности не вредить другим индивидуумам, с которыми имел дело. Если доктор Фастольф постоянно расстраивался, не умея убедить аврориан и вообще космонитов идти на новые планеты, то он по крайней мере радовался активной эмиграции землян.
- А ты не мог бы подтолкнуть и землян, и аврориан, чтобы полностью удовлетворить доктора Фастольфа?
- Мне это приходило в голову. Я рассмотрел такую возможность и решил, что не смогу. Чтобы склонить к эмиграции землян, требовалось пустяковое изменение, не приносящее вреда. Чтобы сделать то же самое с аврорианами, нужно было многое изменить, и это не могло пройти бесследно. А Первый Закон это запрещает.
- К сожалению.
- Да. Подумать только, что я мог бы сделать, если бы имел возможность радикально изменить образ мыслей доктора Амадейро! Но как я мог изменить его твёрдое решение противодействовать доктору Фастольфу? Это всё равно что повернуть его голову на сто восемьдесят градусов. Такой поворот самой головы либо её содержимого мог бы с равной эффективностью убить его. Цена моего могущества, друг Дэниел, - невероятная дилемма, с которой я постоянно сталкиваюсь. Первый Закон, запрещающий вредить людям, обычно имеет в виду физический вред, который мы видим и о котором можем судить. Но человеческие эмоции и повороты мыслей понимаю только я, поэтому знаю о более тонких формах вреда, хотя и не вполне их понимаю. Во многих случаях я вынужден действовать без настоящей уверенности, и это вызывает постоянный стресс моих проводников. И всё-таки я чувствую, что сделал хорошо. Я провёл космонитов мимо кризисной точки. Аврора знает об объединенной силе поселенцев и будет вынуждена избегать конфликтов. Космониты должны понять, что применять репрессии уже поздно, и наше обещание Элайджу Бейли в этом смысле выполнено. Мы указали Земле путь, который приведёт к покорению Галактики и образованию Галактической империи.
Роботы возвращались к дому Глэдии. Дэниел вдруг остановился и прикоснулся к плечу Жискара:
- Картина, нарисованная тобой, привлекательна. Партнёр Элайдж гордился бы нами. Он сказал бы: "Роботы и Империя" - и, наверное, похлопал бы меня по плечу. Однако, как я уже говорил, мне что-то не по себе. Я беспокоюсь.
- О чём?
- Хотел бы я знать, миновали ли мы кризис, о котором говорил партнер Элайдж много лет назад. А что, мы и в самом деле можем уже не опасаться космонитов?
- А ты сомневаешься?
- Меня насторожило поведение доктора Мандамуса во время его разговора с мадам Глэдией.
Жискар пристально посмотрел на Дэниела. В тишине слышался шорох листьев, трепетавших на холодном ветру. Облака рассеялись, скоро должно было выглянуть солнце. Их беседа в телеграфном стиле заняла мало времени, и они знали, что Глэдия ещё не удивляется их отсутствию.
- Что встревожило тебя в этом разговоре? - спросил Жискар.
- Мне довелось четыре раза наблюдать, как партнер Элайдж решал запутанную проблему. В каждом из этих случаев я обращал внимание на его манеру вырабатывать полезные заключения из ограниченной и даже сбивающей с толку информации. С тех пор я всегда пытался в меру своих ограниченных возможностей думать как он.
- Мне кажется, друг Дэниел, ты хорошо это делаешь.
- Ты, конечно, обратил внимание, что у доктора Мандамуса было два дела к мадам Глэдии. Он сам подчеркнул этот факт. Одно дело касалось лично его - произошёл он от Элайджа или нет. Второе - просьба к мадам Глэдии принять поселенца, а потом сообщить о беседе. Второе дело, видимо, было важно для Совета, первое - только для самого Мандамуса.
- Мандамус дал понять, что дело о его происхождении важно и для доктора Амадейро, - сказал Жискар.
- Тогда это было дело, важное для двоих, но не для Совета и, значит, не для всей планеты. Однако дело государственное, как его назвал сам доктор Мандамус, пошло вторым и как бы между прочим. К тому же вряд ли для этого требовался личный визит. Это могло сделать голографическое изображение любого члена Совета. С другой стороны, доктор Мандамус поставил дело о своем происхождении первым, очень долго о нём дискутировал, и это дело никто не мог сделать, кроме него.
- Каково же твоё заключение, друг Дэниел?
- Я уверен, что дело поселенца лишь повод для встречи с мадам Глэдией, чтобы поговорить с ней о своем происхождении с глазу на глаз. По-настоящему его интересовало только это и ничего больше. Ты можешь подтвердить это заключение, друг Жискар?
- Напряжение в мозгу доктора Мандамуса было в известной степени сильнее в первой части разговора. Пожалуй, это может служить подтверждением.
- Тогда нам стоит подумать, почему вопрос о происхождении так важен для него.
- Так ведь доктор Мандамус объяснил, - сказал Жискар. - Если он не является потомком Элайджа Бейли - дорога к продвижению по службе для него открыта. Доктор Амадейро, от которого это зависит, отвернулся бы от него, окажись он потомком Бейли.
- Это он так сказал, друг Жискар, но что-то в его словах настораживало.
- Почему ты так думаешь? Пожалуйста, продолжай рассуждать как человек. Я нахожу это весьма поучительным.
- Спасибо, друг Жискар, - серьёзно ответил Дэниел. - Ты заметил, что всякий раз, когда мадам Глэдия говорила, что Мандамус не может быть потомком партнера Элайджа, её возражения рассматривались как неубедительные? И всякий раз доктор Мандамус утверждал, что доктор Амадейро не примет этого возражения.
- Да. И какой вывод ты из этого делаешь?
- Мне кажется, что доктор Амадейро не примет никакого аргумента, и просто удивительно, что Мандамус так надоедал мадам Глэдии. Он наверняка знал с самого начала, что это бессмысленно.
- Возможно, но это только домысел. Ты можешь сказать, каков возможный мотив его действий?