Я промямлил что-то в том смысле, что цвет лица у нее совершенно чудесный и что в этом платье она очень красива. Пугаясь собственной смелости, я осторожно взял ее за руку и все пытался вспомнить, что же говорят в подобных ситуациях остроумные и обворожительные герои кинофильмов.
В библиотеке было очень уютно, как-то даже по-домашнему уютно: тишина, полумрак, настольная лампа под зеленым абажуром. И никого - только мы с ней вдвоем. Я уж не помню, как я ее поцеловал, и она мне ответила. После этого она убежала, а я остался и долго проводил в порядок свои мысли. Странно, мне уже тридцать лет, но до сих пор такие вещи производят на меня впечатление, как на гимназиста средних классов. Что же будет дальше?
22 сентября. Сегодня меня вызвал старик и предложил мне работать с ним вместо Чатраги. "Я вполне оценил ваши способности и ваше трудолюбие, - сказал он мне. - Я верю, что вы оправдаете мое доверие". Черт побери, неужели я, наконец-то, начинаю восхождение? Когда я уходил, старик, подмигнув, задал все тот же вопрос: "Почему вы не женитесь, Жу-жу?" И надо сказать, я впервые задумался над этим. Действительно, почему?
23 сентября. Пришел в свой новый кабинет. Ковры, стол, телефоны, диктофон, кресла. Неплохо жилось этому Чатраги! Что его заставило уйти? Завтра буду знакомиться со своей, только мне подчиненной группой. Это несколько лабораторий. В нынешнем моем положении плохо только одно - не буду каждый день, как раньше, видеть Гильду. Может, ее перетащить к себе? Да нет, пожалуй, старик не отпустит ее от себя. Впрочем, поживем - увидим.
28 сентября. Предчувствие меня не обманывало: старик и в самом деле скрывал от нас кое-что. Сегодня шеф взял меня вниз и тут я впервые увидел неопитеков, как он их называет. Это огромные, размером с гориллу, обезьяны с большими круглыми головами. Они сидят поодиночке и группами в комнатах с толстыми решетками вместо дверей. Моллини подвел меня к одной решетке, и я увидел косматое существо, которое сидело за столом и... что-то писало. Да-да, карандашом на бумаге! Я не поверил своим глазам. Моллини торжествовал. Существо было настолько увлечено своим делом, что не заметило нас.
- Что оно делает? - наконец, решился я спросить.
- Оно занято тем, ради чего я и вызвал их к жизни, - напыжившись ответил старикан. - Сейчас они делают расчеты по заказу генерального штаба. Расчеты эти касаются... Впрочем, это не важно. Пойдемте дальше.
Мы обошли весь этаж, и за каждой решетчатой дверью сидели эти живые машины, с бешенной скоростью покрывавшие бумагу рядами цифр. Сколько их было? Я не считал, но наверняка больше двух сотен. А ведь есть еще и другие этажи!
Прощаясь, Моллини сказал мне, что, само собой, о том, что я тут видел, не следует никому говорить. Я заверил, что, разумеется, я так себе это и представлял. Уходя, я снова услышал где-то вдалеке уже знакомый мне дикий хохот. Моллини сморщился, как от зубной боли, и торопливо удалился. Что бы это значило?
8 октября. Случилось то, что, видимо, и должно было случиться. Вчера, поздно вечером, зашел к Гильде, буквально шатаясь от усталости (Чатраги не зря получал свои деньги, работа, оказывается, у него была адская). Я не видел Гильду три дня перед этим и страшно соскучился.
Мы долго сидели с ней, говорили о чем-то, что нам казалось очень важным, целовались. Она сказала, что тоже скучала, не видя меня. Потом как-то так получилось, что я остался у нее на всю ночь.
Боже, как я мог до этого жить без нее! Я не знаток женщин, но, по моему, Гильда могла бы приворожить даже гипсовую статую, если бы обняла ее хоть один раз. Я же недаром говорил, что в ней есть что-то испанское. Кармен! Нет, я должен на ней жениться!
10 ноября. Кроме Гильды ни о чем писать не могу. Она заполняет все мои мысли. "Почему вы не женитесь. Жу-жу?" Жу-жу скоро женится, черт побери! Слышите, уважаемый шеф? Же-ни-тся! Наверно, у меня все написано на физиономии. Утром старикан сказал мне: "Что с вами, Георг? Уж не заболели ли вы?" Да, я болен прекраснейшей в мире болезнью: я влюблен по уши!
20 декабря. Сегодня я узнал причину и источники дикого смеха, который я уже слышал до этого. Это - неопитеки. Неизвестно отчего, то один, то другой из них вдруг бросает работу и впадает в бешенство. Он скрипит зубами, хохочет, колотит себя кулаком в грудь и бросается на стены. Сам я не видел, но, говорят, зрелище ужасное. Сегодня ночью неопитеками овладел массовый психоз. Началось это где-то на нижних этажах и постепенно перекинулось на всех животных (животных ли? Как их называть?). Кошмарная была ночь. Казалось, все наше здание содрогается от фундамента до крыши. Когда это началось, я сразу подумал о Гильде (ведь она, бедняжка, не знала о неопитеках) и побежал к ней. Наспех одетые и встревоженные люди толпились в коридорах, но, к счастью, они были настолько взволнованы, что на меня никто не обратил внимания, и я незаметно проскользнул в комнату Гильды. Вся дрожа, она прильнула ко мне, спрашивая: "Ради бога, что это такое?" Я должен был рассказать ей все. Она смотрела на меня своими огромными прекрасными глазами, все время повторяя: "Боже, какой ужас! Какой ужас!" Кое-как успокоив ее, я побежал к Моллини. Он был в полной растерянности. Если бы взбесилось одно животное, можно было б как-то успокоить его, сделать соответствующий укол, но как быть со всеми?
- Это психический атавизм, - растерянно бормотал Моллини. - Я всегда опасался этого. Несмотря на сверхмощный мозг, они где-то в глубине остались животными. Что же делать? Ведь они взвинчиваются с каждой минутой, и один бог знает, чем все это может кончиться.
- Погасите свет, - посоветовал я.
- Так он погашен еще с вечера.
- Тогда зажгите.
Моллини посмотрел на меня дикими глазами, но однако поднял трубку и приказал зажечь свет. Минут через пять рев стал стихать. Моллини посветлел и, глядя на меня с благодарностью, сказал:
- Я не ошибся в вас, Георг. У вас ясная голова.
Я скромно поклонился
- Завтра прилетает один из директоров компании, - продолжал он. - Я скажу ему о вас.
Я поблагодарил Моллини и вышел.
Интересно, что если бы не удалось успокоить неопитеков? Вот бы был рождественский подарочек и Моллини, и компании, и генштабу. Как это он выразился: ясная голова? Возможно, возможно... Остальную часть ночи провел у Гильды.
21 декабря. Сегодня был представлен жирному, как боров, директору компании и длинному тощему полковнику генштаба.
- Наш уважаемый Моллини отзывается о вас как об одном из блестящих специалистов по неопитекам, - прохрюкал боров. - Очень рад, что вы у нас работаете. Мы тут говорили и решили узнать ваше мнение... Как вы смотрите на то, чтобы начать э-э... массовое производство неопитеков?
Я вспомнил минувшую ночь и поэтому ответил довольно твердо, что это, видимо, еще несколько преждевременно.
Полковник неопределенно хмыкнул, вынул сигару и стал скучающе смотреть в окно. Боров недовольно заворочался в кресле. Во взгляде Моллини была напряженность.
- А вы не могли бы объяснить причину? - поинтересовался боров.
- Видите ли, - осторожно ответил я, - ряд мозговых срезов неопитеков показывает некоторую неустойчивость на уровне синапсов. Хотелось бы добиться абсолютной стабильности... - И прочее в таком же духе.
Я говорил совершеннейшую ахинею. Боров ни бельмеса, конечно, не понял, хоть и кивал, показывая, что все это он принимает к сведению. Полковник продолжал таращиться в окно и дымить сигарой, но зато на лице Моллини я прочел удовлетворение. Я пошел с нужной карты.
- Благодарю вас. Это все, что мы хотели выяснить, - сказал боров, протягивая мне свою толстую, как окорок, лапу.
Я поспешил откланяться. Уходя я слышал, как боров говорил, что все неопитеки, покидающие нас, должны быть стерилизованными во избежание размножения в руках конкурентов.
1 февраля. После декабрьского психоза неопитеки до вчерашнего дня вели себя тихо. Старые расчеты для генштаба были благополучно закончены, и обрадованные вояки натащили еще кучу работ. Кажется, они касались траекторий ракет в непостоянных силовых полях. Жуткое дело! Но вчера произошла совершенно ужасная истории. В обед, когда служители разносили по клеткам пищу, один из неопитеков, огромный самец, вырвал решетку, обрушил ее со страшной силой на бедного служителя и бросился бежать по коридору. Хорошо, что больше никого на его пути не оказалось. С огромным трудом на разъяренного неопитека набросили сеть и заперли его в отдельной клетке. Все это рассказал мне сам Моллини. Он пришел ко мне в кабинет сразу постаревший, руки его дрожали, когда он наливал себе из сифона.
- Георг, у вас крепкого ничего не найдется? - спросил он, отхлебнув газировки.
Я поспешил достать из стола коньяк, оставшийся еще от Чатраги.
- Понимаете, Георг, я стал их бояться, - полушепотом сказал старик. - Я чувствую, что они уже ушли из моих рук... Это страшно. Их нельзя оставлять в таком виде и нельзя уничтожить, потому что компания никогда на это не пойдет. А изменить их психически я не в силах. Боже мой, боже мой!
Но постепенно коньяк сделал свое дело: старик приободрился, на щеках у него появился румянец.
- Пойдемте, Георг, - вдруг сказал он, поднимаясь, - поговорим с ним.
- С кем поговорим? - не понял я.
- С неопитеком, с кем же еще? А вы что, не знали, что они могут разговаривать?
Я не нашел слов, чтобы ответить что-то.