Какой-то лысый сопляк угрожает ему, иналу, прирождённому воину из рода потрясателей вселенной, смертью. За что? За гипотетические любовные игры с какой-то холопкой? Которая не только не женщина, но даже и не девушка ещё. Вообще -- никто. И это притом что к нему бабы сами чуть не в очередь записываются. Всякие. И ему угрожают? Смертью за ночь с этим... "ничем", которое к такому делу попросту не пригодно? А и будет пригодно... это же лопух придорожный, платочком прикрытый! Да он таких с десяток в любой деревне взять может, и они, по его слову, на коленках бежать будут. Да ещё приплясывать от радости, что такому господину достались - молодому да пригожему. Песни петь будут. Отсюда до самого Торческа. А это... Это же даже не баба -- мусор приусадебный с косичками.
Лучшее состояние конфликтного собеседника -- состояние растерянности. Главное -- не пропустить.
Самое страшное - потеря темпа. Кто сказал? - Сталин. Так вот, Сталин, поработаешь извозчиком: хватай вожжи и погоняй что есть мочи. Да ударение не перепутай!
-- Всё. Всем разойтись. Ивашко -- к коням. Пошли вещи собирать.
Но сборами заняться сразу не удалось. Сначала набежал мятельник. Прижал к стенке терема и шёпотом, брызжа слюной и междометиями, начал выражать свою крайнюю озабоченность:
-- А как же Макуха?... А наш уговор? ... Ты меня кинул! Обманул! За полцены майно выкупил, а сам...!!!
Пришлось ухватить мужика за ворот, подтянуть лицом к лицу, вытереть ему ротик воротником и ввести дозу успокоительного:
-- Пришёл форс-мажор. Понял? Объясняю: сказанное -- сделаю. Уговор -- в силе. Сиди тихо и все будет абгемахт. Понял? Проще скажу: будешь дёргаться -- не получится. Твоё дело -- увести посторонних с усадьбы. Делай.
Кажется, мужик нашёл какой-то скрытый и глубокий смысл в моих словах. Или именно в "абгемахт"? Улыбаться хитренько начал. Ну и ладно: дело -- делом, а связанные с этим эмоции -- только наше собственное, сердечно-кишечное. Меньше тревожится -- дольше здоровым будет.
Следом Ноготок подошёл, дождался пока Спирька убрался, и сообщил:
-- Господине, у Чарджи серебра нет.
И молчит. Я сперва испугался, когда он подошёл: если ещё и Ноготок от меня уйдёт... Потом вскинулся: так я этому дезертиру ещё и денег должен?! Потом призадумался. Один из самых противных, по моему мнению, человеческих недостатков -- неблагодарность. А Чарджи мне жизнь спас.
Пошли в избу свою. В одном углу торк сидит -- своё барахло перебирает, в другом -- Николай вещи складывает, через плечо косится, посередине Сухан столбом стоит. Ладно, достал Корькины нумизмы, начал на столе выкладывать.
-- Ты от меня уходишь, надо расчёт вести. Вот золотник -- за стрельбу твою. Когда "пауки" в усадьбу пришли, а ты стрелами поленца поколол. Вот второй. Когда я Кудре попался, ты один за мной следом пошёл, обо мне обеспокоился, ворогов убил. Вот третий. Когда вы меня в лес искать пошли, ты волхва завалил. За добрый выстрел в бою. И четвёртый -- на добрую память. Я на тебя зла не держу, и ты не держи. Ночью я тебя в трусости винил. Досада меня взяла: кабы со мною что случилось -- остальные следом полезли, под молот кузнечный. Были бы убитые да покалеченные. Досада в моих словах была, а не правда. Прости. Ныне Любава тебя трусом назвала. В том правды тоже нет -- не от испуга от меня уходишь, что я с Акимом поссорился, а от обиды. И за девчонку я тоже прощения у тебя прошу. Так получается, Чарджи, что я-то правду вижу, а другие нет. А дела твои, если со стороны смотреть... Внешняя благопристойность не менее важна, чем внутренняя добропорядочность. Важно не только "быть", но и "слыть". Древние мудрецы говорили: "не останавливайся завязать шнурки на бахче своего соседа". Если люди вокруг раз за разом будут говорить тебе: "свинья, свинья" - придёт день, когда ты захрюкаешь. Будь осторожен. И последнее: будет нужда -- зови. Всё.
Торк ошарашено рассматривал золотые монеты у себя на ладони. В каждой -- по 4.5 грамма, по курсу 1:12 получается больше гривны кунами за каждую. И, в отличие от серебра, золотые византийские монеты не портят. Ни по весу, ни по металлу. Богатый подарок. Ноготок кивнул удовлетворённо. Что у них с Чарджи общего -- не знаю. Но вот же -- озаботился кошельком товарища. Ладно, давай упаковываться.
Укладка вещей в большой команде -- занятие всегда сумбурное. "Два переезда эквивалентны одному пожару". Только пожар -- быстро. Отойди, не мешай -- само сгорит. А вот во вьюки -- само не вскакивает. Сколько я всего тут начал и не успел, до ума не довёл. Турник во дворе, который с Ивашкой строили, остаётся. Груша боксёрская, на которой Ноготок тренировался -- остаётся. Складень мой, на котором я под Николашкину диктовку слова и выражения записывал -- забираем. Мечи парные невиданные, с людоловского хутора привезённые... мой стыд и срам -- только упаковываю да распаковываю. Даже не почистил. Берём.
Тут Ивашка заявляется, злой как собака: Доман коней не даёт. Так, где моя шашечка? Опять Ольбег спёр? Нет, грешу на невинного -- за печкой спрятанная лежит. Шашку на левый бок, дрючок в левую руку. Пойдём-ка поговорим-ка с управителем. Как в первый день я с ним поговорил. Тогда меня сразу в поруб кинули, теперь наоборот -- выкидывают с усадьбы.
-- У тебя было два коня. Их -- забирай. Остальные -- рябиновские.
-- Аким мне всю прирезанную землю отдал. Весь стоит на моей земле. Стало быть, все кони, которых с веси увели -- мои.
-- Я про то не слыхал. Иди к Акиму -- велит владетель -- отдам.
-- Что не слыхал -- твоя забота. Вон Хотен стоит -- спроси, коли в словах моих сомневаешься. И к Акиму я могу сходить. Поговорить. Только не про коней, а про то, что о тебе в грамотках Храбритовых написано.
-- К-каких т-таких грамотках?
Во. И заикаться сразу начал. Стало быть -- рыльце в пушку. Давим дальше.
-- Таких. Которые мы в Храбритовой опочивальне под полом нашли. Такой ларчик аккуратный, всякими сказками полный. Вот расскажу я Акиму кое-чего, посмотреть-почитать дам. А он-то нынче малость не в себе, железяку свою из рук не отпускает. У тебя, Доман, как -- вторая голова найдётся? А напоследок перескажу, что мне мятельник сказывал. Ты ж видел: мы ж ним слуг выгнали и "под рукой" разговаривали. Тайно. Аким много чего интересного узнать может. Кто-то ведь послал донос, по которому Макуха из Елно прилетел. Ты, случаем, не знаешь -- кто?
В разобранных грамотках Храбрита про Домана -- ничего. Или мы не поняли. Насчёт доноса мы с мятельником не говорили. Но куда-то я попал: Доман существенно побледнел. Взгляд из презрительно-отстранённого стал просто злобным. Дёрнул щекой.
-- Сколько?
-- К двум моим ещё шесть. Упряжь, седла, вьюки, торбы.
-- Шли своего. Только быстро.
Тут я несколько обнаглел, поманил Домана пальчиком. Будто чего на ухо сказать. Тот привычно наклонился, а я похлопал его по щёчке.
-- Не гони, детка, как соберёмся -- так и выйдем.
Он отшатнулся, схватился за щеку. Огромные, совершенно ошарашенные моей наглостью, глаза. И бледнеет на глазах. Будто я ему в лицо плюнул. Ну, вообще-то, "да". Только ответить ему сейчас нечем, только утереться. Вот пусть и привыкает: или делать по слову моему, или "утираться" после "ласки господской". Или как сейчас -- не "или", а - "и".
Понеслось, побежали. Ивашко матом на конюшне кроет. Ноготка с барахлом туда-сюда гоняют. Из окошечек Николай, как черт из табакерки, выскакивает и орёт.
Рядом вдруг возник Долбонлав. Неслышно. Убью в следующий раз, если так подкрадётся. Или колокольчики во все места забью. Так и умереть же можно - то нет рядом никого и вдруг голос: "Сталсый глидень кличут". Что-то новенькое: прежде таких команд не было.
Долбонлав отвёл к обычному крыльцу, но не стал открывать дверь, а повёл меня на задний двор. Здесь в затишье на скамеечке сидел Яков. Только глянул на мальчишку - тот испарился. Похлопал по скамейке рядом с собой - "садись". Сидим-молчим. Напротив нас тот самый турник, бревно нами поставленное, ещё тренажёр -- столб с колесом наверху.
-- На восток - не ходи. "Пауки" нынче злые.
-- А куда идти-то?
-- На север не ходи: что там, у волхвов -- не понятно.
-- Ну так подскажи -- куда.
-- На юг не ходи -- смутно там как-то.
-- Ну, я так и думал: пойду в Елно. На запад. Там город, может, какую службу найду. А то дальше двину. В Смоленск. А то - к Новгороду-Северскому. По Десне вниз -- легко пойдём,
-- Далеко не ходи.
-- Это почему ещё? Что мне тут, в лесах гнездо вить?
-- Далеко будешь -- не дозовёмся. Ежели надумаешь у Перуна встать -- передай привет от "Чёрного гридня".
И что это было? Это был, Ванюша, подарок. Тебе, дураку, клад открыли - куда идти, где остановится, что сказать. Да будь ты хоть трижды попаданцем семи пядей во лбу, а сообразить это невозможно. Это надо просто знать.
-- Чарджи твой в услужение просится.
И молчит. Глаз скосил и снова наши... "деревянный тренажёрный зал" разглядывает. Я ухожу, а этот... инал здесь останется? Ну и что?
-- Долгов нет. Ни - он мне, ни - я ему. Тебе решать.
-- Не мне -- владетелю. Всё, иди.
Только упаковались -- зовут на поварню: "поешьте перед дорогой". Шум, суета: "это взял? А это увязал? А чего в том вьюке острое выпирает?...". Хлебаем супчик-трататуйчик, спешно, аж обжигаемся. За спиной Домна встала, а ей-то чего надо? Мнётся чего-то, то руки под передник, то дёрнется чего подать, то вздыхает невпопад.
-- Спаси тебя бог, Домна. Варево твоё всегда вкусно было. Уж не знаю куда дорога заведёт, но тебя всегда добрым словом вспомянем. Ходу, мужики, коней выводить, вьюки грузить, в отсеках -- осмотреться.