- Так я и думала. Одни сигареты! Джентльмен ожидает леди и даже не позаботился об угощении! Придется хлопотать самой.
Она порхает к компьютеру и через несколько минут из линии доставки вынимает поднос: две бутылки вина, фрукты, сыр, гамбургеры, какая-то рыба. На другом подносе - горячий кофейник, печенье и пирожные.
- Водку я творить не умею, это под силу одному Магистру, но вино, по-моему, неплохое. Тем более что мы планируем не напиваться, а только слегка выпить и поговорить. Я права?
- Желание дамы - закон.
Она заставляет меня съесть гамбургер: "Ты же сегодня, кроме соленых огурцов и селедки, ничего не ел". И действительно, после первого же куска во мне просыпается волчий аппетит, я набрасываюсь на еду, не стесняясь присутствия Елены. Впрочем, она не отстает от меня.
Когда мы утолили голод и распили полбутылки вина, Елена разливает по чашкам кофе. Потом она удобно усаживается в кресле, вытянув при этом свое произведение искусства в виде женских ног, и спрашивает:
- Как ты думаешь, чем я занималась все это время?
- Представления не имею.
- Я просматривала записи твоей работы в 41-м году. Не все подряд, конечно, а выборочно. Меня интересовало, как можно жить и работать в условиях такой войны и оставаться при этом нормальным человеком?
- Не совсем нормальным. По крайней мере, в моем времени последние годы я читал, что человек, прошедший войну и привыкший к узаконенному убийству, уже не может считаться психически нормальным…
Лена возмущенно прерывает меня, гневно сверкнув своими "жемчужными" глазами:
- Глупости! Это все писалось по специальному заказу и с дальним прицелом. Во-первых, необходимо было в глазах общественности дискредитировать вас - "афганцев", а во-вторых, вспомни, каким почетом и уважением до недавнего времени пользовались участники войны. Они были почти святыми. Можно ли было предпринять что-то в стране, если бы они этого не одобрили? А сейчас их мнение никого не интересует. После этих статей их считают психически ущербными. Вспомни, как банда подонков избивала старика-героя, и ведь никто не заступился, кроме Злобина! Но я другое имею в виду. Понимаешь, полыхает война, кругом смерть, страдания - ад, одним словом. Вы каждый день летаете под Богом. Деретесь яростно, но на земле становитесь другими людьми. Не только ты: и Волков, и Федоров, и Сергей. А ты и Ольга! Ваша любовь… - Лена замечает, что я мрачнею. - Извини, я задела больное место.
- Ничего, Лена, что было, то прошло, этого уже не вернуть. Я только думаю, что, наверное, вот такие "отдушины" и помогали нам остаться людьми.
Лена смотрит на меня с интересом.
- А верно. Я просто не пыталась взглянуть на все это с такой позиции. Но сейчас речь не об этом.
- А о чем?
- Не о чем, а о ком. Речь - о тебе. Я знаю многих хроноагентов, но ни один из них не смог бы справиться с этим заданием так, как это сделал ты.
- Ты имеешь в виду то, как я прикрывал отход Сергея?
- И это тоже. Я имею в виду твое поведение на войне. Ведь в любую минуту тебя могли убить, а ты… ты даже нe остерегался. Ты все время работал на грани…
- Но ведь Магистр сказал мне, что моя жизнь - вне опасности…
- Мало ли что скажет Магистр! Откуда ты мог знать о том, как мы можем тебя вытащить оттуда? А может быть, Магистр просто лгал тебе, чтобы успокоить? Были у тебя кие мысли?
- Я вообще-то никогда ему особо не верил.
- Вот видишь! В любом случае в твоей ситуации, после гибели Злобина в 91-м году, ты мог вернуться из 41-го года, только пережив свою смерть.
- Почему?
- Я час назад задала этот вопрос Магистру: "Почему мы не перетащили Коршунова сразу после выполнения основного задания?" Знаешь, что он мне ответил?
- Что же?
- Перетащить тебя можно было, только послав на замену тебе Злобина, он в это время был уже свободен…
- Так он - здесь?
- Да, ты с ним еще встретишься. Не отвлекай. Так вот, отправить в 41-й год Злобина прямо так, без подготовки, - значит послать его на верную смерть.
- Я и сам пришел к такому выводу еще месяц назад.
- И правильно решил. Но и твоя собственная смерть в 41-м была уже у тебя на плечах. Магистр сказал, что такие, как ты, на войне долго не живут. Вспомни Волкова. Вспомни себя, как после гибели Ольги ты искал смерти.
Я мрачнею.
- Извини, я опять допустила бестактность. Понимаешь, у нас здесь к тому, что остается в реальных фазах, где мы работали, несколько своеобразный подход. Ты к этому тоже привыкнешь. Это как у вас, летчиков. Товарищ погиб, а вы, помянув его, начинаете анализировать: почему, что он не так сделал. Ищете, где он допустил ошибку, чтобы самому ее потом не повторить.
- Понимаю.
- Вот и хорошо. А я постараюсь, пока ты к этому не привыкнешь, следить за собой. Так вот, твой конец должен был последовать между октябрем 1941-го и февралем 1942-го, в зависимости от расклада вариантов, а их на войне - великое множество.
- Вот как. Значит, все было заранее рассчитано?
- Не до конца. Мы можем точно предсказать будущее отдельной личности только в нормальной обстановке. В экстремальной ситуации - стихийные бедствия или война - вариантов возникает такое множество, что они накладываются друг на друга, и общая картина как бы размывается. Можно увидеть вероятный вариант, но точный - никогда. Ну, к примеру, этот нелепый трагический случай с твоим командиром в первый день войны. Можно ли рассчитать такое? Магистр сказал, что он наблюдал двенадцать вариантов твоей гибели, но такого, какой имел место в реальности, он даже и не предполагал.
- Да, такое предположить было трудно.
- Но тем не менее ты тогда принял решение и осуществил его. Значит, ты был готов к этому. На такое способен далеко не каждый. Я бы, например, не смогла, - голос Лены дрогнул.
- Ну, во-первых, когда я понял, что спасения нет, то пошел в пике, чтобы ускорить конец и не гореть заживо, а увидел эти емкости, и решение пришло автоматически. Продать свою жизнь подороже. Ну а что касается тебя, то, извини, на войне женщинам не место, не женское это дело - воевать.
- А Ольга? - каким-то странным голосом спрашивает Лена.
- Что Ольга? Ольга - врач. Она занималась своим делом, лечила людей, лечила до последнего мгновения, пока не погибла, и погибла-то случайно, нелепо…
- Ну, знаешь, - возмущенно говорит Лена, - "лепых" смертей не бывает, кроме как от старости. По мне так лучше нелепая смерть, чем нелепая жизнь. А что касается меня, то я - тоже врач, и неужели ты думаешь, что я не смогла бы часами стоять у операционного стола, как и она?
- Думаю, смогла бы… На войне часто бывает, что человек делает такое, чему потом сам удивляется: "Да полно! Да неужели я мог такое сделать?" Когда я после боя с десятью немцами оказался наконец в блиндаже у пехотинцев живым и невредимым, и они, и я сам не могли поверить в это. Так и Ольга, если бы в июне ей сказали, что она будет оперировать часами, без перерывов, она бы рассмеялась и сказала, что это невозможно, человек такого не выдержит.
- А она выдержала… Скажи, а ты ее очень любил?
- Леночка, какие смешные вопросы ты задаешь, а еще женщина. Разве можно любить "не очень"?
Елена о чем-то задумывается, наматывая на палец прядь волос. Весь ее вид выражает сомнения и колебания.
- Вот ты, оказывается, какой.
- Какой?
- Цельный. Любить так любить, воевать так воевать. Во всем до конца и без оглядки на тылы. Ты знаешь, я - женщина опытная, но мне такие еще не встречались. Хоть в делах, хоть в любви нет-нет да и проскользнет расчетливость. А такие, как ты, встречаются крайне редко. Поэтому Магистр и сказал: "Такие долго не живут!"… Потому-то меня, наверное, к тебе и потянуло, с первой минуты твоего появления здесь. И чем больше я тебя узнаю, тем больше эта тяга.
- Да ты знаешь меня всего несколько часов!
- Неправда! Я просмотрела эпизоды твоей жизни в обеих фазах… Да и какую роль здесь играет фактор времени?
Она опять замолкает, длинные ее пальцы продолжают наматывать волосы, изумительные, слегка затуманившиеся глаза смотрят куда-то в темноту окна. Медленно, очень медленно она переводит взгляд на меня. Весь ее вид выражает сильнейшее душевное волнение.
- Вчера твой друг, грузин, очень хорошо сказал: "Дай им бог встретиться на том свете и больше не расставаться…" Я не бог и не могу устроить так, чтобы ты встретился здесь с Ольгой, но… может быть… я смогу ее тебе заменить?
Ее глаза смотрят на меня так, что я понимаю - она не шутит, и теряюсь.
- То есть как?
- Так, в прямом смысле…
Я, разумеется, никак не готов к такому повороту дела, и Лена читает это в моих глазах. Она встает и отходит на несколько шагов, чтобы я смог ее как следует разглядеть.
- Что, неужели я такая страшная, неужели я не бужу в тебе никаких чувств?..
Она стремительно поворачивается так, что ее накидка взлетает вверх, обнажая ее великолепную фигуру, которую, впрочем, видно во всех подробностях и без этой демонстрации. Я теряюсь еще больше и, чтобы скрыть смущение, начинаю пороть всякую чушь:
- Как я понимаю, ты отвечаешь за мою адаптацию… Это что - один из методов?
Лена вспыхивает, покраснев всем телом, и, отвернувшись от меня, стремительно подбегает к двери нуль-Т.
- Великое Время! Дурак! Ка-акой дурак…
Ее плечи вздрагивают, рука тянется к клавише. Одним прыжком я догоняю и останавливаю ее, обняв за плечи:
- Лена!