На поварне… Ни Домны, ни Светаны. Ну и ладно - печь тёплая, в горшках каша есть - пусть ребята обсохнут да подкормятся. А я… э-эх… пошли, Ванюша, к Акиму. Мирится.
"Мирись, мирись, мирись
И больше не дерись".
А то придёт властный, княжий. И будет "любить" нас обоих. Всеми доступными правоохранительной системе способами. Если не до смерти, то до полного разорения. О-хо. хо…
Всё-таки наше появление не прошло незамеченным. По усадьбе пошёл кое-какой шумок и шевеление. Но в столь достопамятные мне сени господского дома со стороны шестиугольной бревенчатой гайки акимовского недостроя, я заявился нежданно.
Ну вот, пришёл, ну сапоги от грязи об доску на крыльце очистил. Ну, постоял… Мда… Пошли хлебать. И расхлёбывать. Ладно… Постучал в дверь. Может, нет никого? Может, Аким по грибы, по ягоды ушёл? Ага, в дождь…
- И хто тама в двери колотит? Головой своей дурацкой постучи.
Нехорошо, однако. Неловко получилось: тут в двери постучаться - не принято. Колотят в закрытые. А я… Толкнул ручку - дверь и открылася.
Немая сцена. Те же и ублюдок. Те же - это Аким и Яков. Яков лежит на господской постели. И под рукой у него что-то… Наверное - метательное. За спиной держит. Меня углядел, отпустил и назад на подушки откинулся. Это хорошо: "метало не прилетело". Пока.
Справа на лавке - вторая постель. Наверное - Акима. Поскольку он на ней сидит. И читает книгу. Ну, дела! А батюшка-то у меня того… библиотекарь. Гридень-библиофил. Да что ж я так ёрничаю-нервничаю?!
Книга толстая, здоровенная. Обложка чёрная, глухая. Картинок нет. Какие-то узоры. Что ж ты в темноте-то глаза портишь? Лампочку бы тебе, Аким Янович. Хотя бы - от Ильича.
В сенях темновато. Тут-то и на улице из-за дождя серо. Я пока пригляделся… молчим. Аким дёрнулся. То в книгу, то на меня, то на Якова. Снова в книгу воткнулся. Демонстративно. Занятые они. Читают-с они. Губами шевелят-с. Старпер малограмотный. А я, значит, мелочь мелкая, внимания недостойная. Дед, а дед. Я уж не про то, что я на восемь с лишним веков тебя старше. Нам же обоим здесь головы по-отрывают. И мою - лысую, и твою - седую. Ладно - я. Я сам по себе - попадун-попадист. Что в той жизни, что в этой. Перекати-поле. Мне "с асфальта подыматься"… - "плавали-знаем". А вот тебе-то и идти некуда. У тебя тут и жена похоронена, ты и сам к этому месту прирос, тебе-то с отсюда подняться - душу рвать.
Ага. А теперь, Ванюша, проглоти-ка все эти ценные и, безусловно, правильные мысли, и давай по обычаю и традиции. Как оно эти, такие-сякие, туземцы-аборигены, понимают. Потому как цель твоя сейчас - не истина, во всём её ослепляющем великолепии, а тёпленькое взаимопонимание, с его накатанными и разношенными, как старые сапоги, ритуалами. Господи, да хорошо бы ещё их знать!
- Поздорову ли поживаешь, Аким Янович?
- Хр… гр…
Ноль внимания. Даже головы не поднял. Видать, книжка интересная попалась. Неужто - порнушка? Как у них в средневековье с этим делом? Что первые буквы на странице в разные цвета раскрашивали - помню. Доводили буковки даже до состояния многоцветных миниатюр. А вот каких сюжетов - не интересовался. Миниатюры-то разные бывают. С разными… персонажами.
Как-то раньше я на алфавит с этой точки зрения… Хотя - почему нет? При достаточно широком поле ассоциаций… Художественное видение, извините за выражение, мира… Буква "А", к примеру, в англоязычных странах нашивалась на одежду женщин лёгкого поведения по приговору суда. И что с того, что не похоже? Вы на ножки её посмотрите - видите? Раздвинуты! А вы говорите… А уж наш юс йотированный…
"Психиатр обследует сексуального маньяка:
- Вот лист зелёной бумаги. На нём чёрная точка. Что вы видите?
- Голая негритянка загорает на лугу.
- Понятно. Вот лист синей бумаги с жёлтой точкой.
- Голая китаянка очень далеко заплыла от берега.
- Ну ладно. Вот чистый белый лист…
- Обнажённая норвежка замерзает в ледяной пустыне. Ей же холодно!
- Да, вы - типичный маньяк.
- Я?! Это ещё надо узнать - где вы такие картинки берёте!".
Хороший анекдот. О релятивизме в познании и влиянии субъективного в восприятии объективно существующего мироздания. Но, как не откладывай, а процедуру примирения пройти придётся. Пошли в Каноссу, Ванюша? Не только же императорам германским на коленках ползать…
Я уже говорил, что первым примирение после ссоры предлагает самый умный. В нашей ссоре с Акимом самым умным оказался Яков.
- Сказывай.
Охо-хо. Лаоканисты… они… такие лаконичные. Ну, алаверды вам.
- Побили.
Ага, сработало. Аким аж взвился. Книжку бросил, рот раскрыл… и остановился. Лишь бы он этим талмудом закусывать не стал - я тоже картинки посмотреть хочу. Ротовое отверстие у Акима ещё не занято, но спрашивает Яков - владетелю невместно.
- Всех?
- Ага.
Не мужики, вы зря со мной в эти игры играть надумали. Я начинал в те времена, когда двоичные коды ручками писали. Я в этой логике могу даже думать: "да", "нет". "Нет", "да". И - инвертирование просто для поиграться. Когда килобайты в ноликах и единичках пишешь - они очень… лаконичные получаются.
- И торка?
- Что - "торка"? Чарджи со мной пришёл. На поварне отогревается.
- А говоришь - "всех побили".
- Пришлых - всех.
- Чего?! Грхк…
Мда. Не выдержал батюшка мой родненький такого вопиющего безобразия - не может быть у Ваньки-ублюдка славных побед и боевых успехов. После отеческого изгоняния, порицания и вдаль посылания.
Так он решил, что это нас побили?! А я струсил, убежал и теперь прошусь к нему спрятаться? Ну извини - не оправдал твоих родительских надежд. Аким, остынь - глазами такого размера можно не только книжки в темноте читать, но и радиоволны онлайн разглядывать.
- Своих-то много положил?
- Ни одного.
- Врёшь!
Снова прозвучало "мудрое слово отеческое". Назовём это выражение - глубоко эмоциональным проявлением в акустическом диапазоне чувств восторга, восхищения и изумления. Этаким гуманоидным аналогом церемониального свистка паровоза, и не будем оскорбляться глупым подозрением в недостоверности изложенной информации. Я врать не могу, и все местные насельники уже в курсе. Или нужно повторить персонально владетелю?
А Яков "лаоконит" дальше:
- Взял чего?
Аким аж подпрыгивает. Всей душой. В такт душе дёргается и тело. Но - тайно. Невместно владетелю выражать откровенно свои эмоции. Но он же весь кипит! Свисток у этого чайника уже был - сейчас кипятком брызгать начнёт. От множества вопросов и комментариев и… вообще. Точно, рядом рушничок есть. Чтоб сразу вытереть мокренькое. Есть надежда на сохранение в живых и недогрызенных этой книгопечатной продукции. Вру: книги здесь есть, а книгопечатания ещё нет. Кажется, только в Китае тамошние газеты с резных досок печатают. А у нас тут… Только ручками, буковку за буковкой…
- Есть маленько. И захоронку Хохрякову…
- Чего?! Как?! Много?! Где?!
Ну вот. А то изображают тут некоторые… Мы читали - мы читали… Библиотекарь… Со свистком.
- Злодеи поймали самого младшего Хохряковича. И вдову. Мальчонку перед ней пытали. Она место показала. Там, на общинном подворье. Они серебро вынули, её и других убили. Тут мы пришли. Там с пол-пуда серебра, с пол-пуда бронзы да меди. Чуток золота. Есть вещицы изукрашенные, с эмалью. Есть - с камушками.
- Э-эх! Повезло бестолочи. Господь дурню помогает… Чего, хвастаться пришёл, ирод малахольный? Бахвалиться передо мной? Вон поди! Мне что на тебя, что на твоё злато-серебро смотреть… Пшёл!
И - к стенке. Бороду - в потолок, руки на груди - будто покойник, глаза - в стенку. Взревновал. К удаче. Мда… Поговорили.
- А можно я бахвалиться погожу? Покудава видно не станет - головы наши на плечах удержатся или по-отлетают?
- Чего?! Да ты свой пенёк плешивый… (Аким возражает против связки: "наши головы")
- Сказывай. (Яков пытается найти смысл в моём блеянии).
Сказываю. Конспективно. Делаем, извините за выражение, дайджест. И "дай" и "жест" проистекают от Акима. Он подгоняет, требует подробностей. Насчёт красной сумки, "княжьего гонца" - пропускаем аккуратненько. Аким сразу ловит нестыковку:
- И чего? Этот литвак вот так просто и рассказал?
- Ноготок… Поработал маленько…
Что правда - то правда. Палёным мясом пахло. Вроде прошло. Битые враги… они ж всегда такие пугливые. Чуть что - сразу куксятся, писаются и к мамке просятся.
Насчёт "тиуна поставить" - снова в крик:
- Ты! Ты тут кто?! Ты из себя владетеля строить будешь, когда молоко на губах обсохнет!
Я смолчал. Потом начал так нудно-монотонно рассказывать как выглядит восьмилетний ребёнок, подвешенный за ноги к заборному столбу, со снятой кожей, со свисающими ниже головы выпущенными кишками, как звучат дождевые капли, падая на выброшенный на траву мозг его матери… Аким рявкнул:
- Сопляк! Жизни не видал! В настоящем бою не был! Да там с хоругвей княжеских мозгами течёт!
- И ты тоже, Аким Янович, детей малых свежевал?
По форме молчания в ответ, по короткому обмену взглядами между Акимом и Яковом… А батюшка-то родненький у меня… Как Санта-Клаус - весь в красном. Чтобы кровь не видна была. А строит из себя просто вздорного безобидного старикашку. Это-то бывший сотник смоленских стрелков… Которые и спецоперации прикрывали, и сами в засадах сиживали. С избиением на поражение без сохранения свидетелей. А уж стрел из живых людей по-вырезано… пожалуй, по-более, чем книжек читано.