- Я всех прощаю, Сид. (Стон.) Так и скажи им, Сид. А еще, Сид, отдай мою оконную раму и одноглазого котенка этой новой девочке, что недавно приехала, и скажи ей…
Но Сид схватил в охапку свою одежду и исчез. Том и в самом деле страдал теперь, так разыгралось его воображение, поэтому его стоны звучали довольно естественно.
Сид скатился вниз по лестнице и крикнул:
- Ой, тетя Полли, идите скорей! Том умирает.
- Умирает?
- Да, тетя, умирает! Чего же вы стоите - бегите скорей!
- Пустяки! Не верю!
Тем не менее она стрелой понеслась наверх, а за нею по пятам Сид и Мэри. Лицо у нее побелело, губы дрожали. Подбежав к постели, она с трудом вымолвила:
- Ну, Том! Том! Что с тобой такое?
- Ой, тетя, я…
- Что с тобой, Том, что такое с тобой случилось, мой мальчик?
- Ой, тетя, у меня на пальце гангрена!
Тетя Полли упала на стул и сначала засмеялась, потом заплакала, потом и то и другое вместе. Это вернуло ей силы, и она сказала:
- Ну, Том, что за фокусы ты со мной вытворяешь! Брось эти глупости и вставай.
Стоны прекратились, и боль в пальце совсем пропала. Том почувствовал себя довольно глупо и сказал:
- Тетя Полли, мне показалось, что это гангрена, и было так больно, что я совсем забыл про свой зуб.
- Вот как! А что у тебя с зубом?
- Один зуб вверху шатается и болит так, что просто ужас.
- Ну, ну, ладно, только не вздумай опять стонать. Открой рот. Ну да, зуб шатается, только от этого никто еще не умирал. Мэри, принеси мне шелковую нитку и горящую головню из кухни.
Том сказал:
- Ой, тетя, только не надо его дергать. Теперь он уже совсем не болит. Помереть мне на этом месте, ни чуточки не болит. Пожалуйста, не надо. Я все равно пойду в школу.
- Ах, все равно пойдешь, вот как? Так все это ты затеял только ради того, чтобы не ходить в школу, а вместо того пойти на реку? Ах, Том, Том, я так тебя люблю, а ты меня просто убиваешь своими дикими выходками!
Орудия для удаления зуба были уже наготове. Тетя Полли сделала из шелковой нитки петельку, крепко обмотала ею больной зуб, а другой конец нитки привязала к кровати. Потом, схватив пылающую головню, ткнула ею чуть не в самое лицо мальчику. Зуб выскочил и повис, болтаясь на ниточке.
Но за всякое испытание человеку полагается награда. Когда Том шел после завтрака в школу, ему завидовали все встречные мальчики, потому что в верхнем ряду зубов у него теперь образовалась дыра, через которую можно было превосходно плевать новым и весьма замечательным способом. За Томом бежал целый хвост мальчишек, интересовавшихся этим новым открытием, а мальчик с порезанным пальцем, до сих пор бывший предметом лести и поклонения, остался в полном одиночестве и лишился былой славы. Он был очень этим огорчен и сказал пренебрежительно, что не видит ничего особенного в том, чтобы плевать, как Том Сойер, но другой мальчик ответил только: "Зелен виноград!" - и развенчанному герою пришлось со стыдом удалиться.
Вскоре Том повстречал юного парию Гекльберри Финна, сына первого сент-питерсбергского пьяницы. Все городские маменьки от души ненавидели и презирали Гекльберри Финна за то, что он был лентяй, озорник и не признавал никаких правил, а также за то, что их дети восхищались Геком, стремились к его обществу, хотя им это строго запрещалось, и жалели о том, что им не хватает храбрости быть такими же, как он. Том наравне со всеми другими мальчиками из приличных семей завидовал положению юного отщепенца Гекльберри, с которым ему строго запрещалось водиться. Именно поэтому он пользовался каждым удобным случаем, чтобы поиграть с Геком. Гекльберри всегда был одет в какие-нибудь обноски с чужого плеча, все в пятнах и такие драные, что лохмотья развевались по ветру. Вместо шляпы он носил какую-то просторную рвань, от полей которой был откромсан большой кусок в виде полумесяца; сюртук, если он имелся, доходил чуть не до пяток, причем задние пуговицы приходились гораздо ниже спины; штаны держались на одной подтяжке и висели сзади мешком, а обтрепанные штанины волочились по грязи, если Гек не закатывал их выше колен.
Гекльберри делал, что хотел, никого не спрашиваясь. В сухую погоду он ночевал на чьем-нибудь крыльце, а если шел дождик, то в пустой бочке; ему не надо было ходить ни в школу, ни в церковь, не надо было никого слушаться: захочет - пойдет ловить рыбу или купаться когда вздумает и просидит на реке сколько вздумает; никто не запрещал ему драться; ему можно было гулять до самой поздней ночи; весной он первый выходил на улицу босиком и последний обувался осенью; ему не надо было ни умываться, ни одеваться во все чистое; и ругаться тоже он был мастер. Словом, у этого оборванца было все, что придает жизни цену. Так думали все задерганные, замученные мальчики из приличных семей в Сент-Питерсберге.
Том окликнул этого романтического бродягу:
- Здравствуй, Гекльберри!
- Здравствуй и ты, коли не шутишь.
- Что это у тебя?
- Дохлая кошка.
- Дай-ка поглядеть, Гек. Вот здорово окоченела! Где ты ее взял?
- Купил у одного мальчишки.
- А что дал?
- Синий билетик и бычий пузырь; а пузырь я достал на бойне.
- Откуда у тебя синий билетик?
- Купил у Бена Роджерса за палку для обруча.
- Слушай, Гек, а на что годится дохлая кошка?
- На что годится? Сводить бородавки.
- Ну вот еще! Я знаю средство получше.
- Знаешь ты, как же! Говори, какое?
- А гнилая вода.
- Гнилая вода! Ни черта не стоит твоя гнилая вода.
- Не стоит, по-твоему? А ты пробовал?
- Нет, я не пробовал. А вот Боб Таннер пробовал.
- Кто это тебе сказал?
- Как кто? Он сказал Джефу Тэтчеру, а Джеф сказал Джонни Бэккеру, а Джонни сказал Джиму Холлису, а Джим сказал Бену Роджерсу, а Бен сказал одному негру, а негр сказал мне. Вот как было дело!
- Так что же из этого? Все они врут. То есть все, кроме негра. Я его не знаю. Только я в жизни не видывал такого негра, чтобы не врал. Чушь! Ты лучше расскажи, как Боб Таннер это делал.
- Известно как: взял да и засунул руки в гнилой пень, где набралась дождевая вода.
- Днем?
- А то когда же еще.
- И лицом к пню?
- Ну да. То есть я так думаю.
- Он говорил что-нибудь?
- Нет, кажется, ничего не говорил. Не знаю.
- Ага! Ну какой же дурак сводит так бородавки! Ничего не выйдет. Надо пойти совсем одному в самую чащу леса, где есть гнилой пень, и ровно в полночь стать к нему спиной, засунуть руку в воду и сказать:
Ячмень, ячмень, рассыпься, индейская еда,
Сведи мне бородавки, гнилая вода…-
потом быстро отойти на одиннадцать шагов с закрытыми глазами, повернуться три раза на месте, а после того идти домой и ни с кем не разговаривать: если с кем-нибудь заговоришь, то ничего не подействует.
- Да, вот это похоже на дело. Только Боб Таннер сводил не так.
- Ну еще бы, конечно, не так; то-то у него и бородавок уйма, как ни у кого другого во всем городе; а если б он знал, как обращаться с гнилой водой, то ни одной не было бы. Я и сам свел пропасть бородавок таким способом, Гек. Я ведь много вожусь с лягушками, оттого у меня всегда бородавки. А то еще я свожу их гороховым стручком.
- Верно, стручком тоже хорошо. Я тоже так делал.
- Да ну? А как же ты сводил стручком?
- Берешь стручок, лущишь зерна, потом режешь бородавку, чтоб показалась кровь, капаешь кровью на половину стручка, роешь ямку и зарываешь стручок на перекрестке в новолуние, ровно в полночь, а другую половинку надо сжечь. Понимаешь, та половинка, на которой кровь, будет все время притягивать другую, а кровь тянет к себе бородавку, оттого она и сходит очень скоро.
- Да, Гек, что верно то верно; только когда зарываешь, надо еще говорить: "Стручок в яму, бородавка прочь с руки, возвращаться не моги!" - так будет крепче. Джо Гарпер тоже так делает, а он, знаешь, где только не был! Даже до самого Кунвилля доезжал. Ну, а как же это их сводят дохлой кошкой?
- Как? Очень просто: берешь кошку и идешь на кладбище в полночь, после того как там похоронили какого-нибудь большого грешника; ровно в полночь явится черт, а может, два или три; ты их, конечно, не увидишь, услышишь только, - будто ветер шумит, а может, услышишь, как они разговаривают; вот когда они потащат грешника, тогда и надо бросить кошку им вслед и сказать: "Черт за мертвецом, кошка за чертом, бородавка за кошкой, я не я, и бородавка не моя!" Ни одной бородавки не останется!
- Похоже на дело. Ты сам когда-нибудь пробовал, Гек?
- Нет, а слыхал от старухи Гопкинс.
- Ну, тогда это так и есть. Все говорят, что она ведьма.
- Говорят! Я наверно знаю, что она ведьма. Она околдовала отца. Он мне сам сказал. Идет он как-то и видит, что она на него напускает порчу, тогда он схватил камень, да как пустит в нее, - и попал бы, если б она не увернулась. И что же ты думаешь, в ту же ночь он забрался пьяный на крышу сарая, свалился оттуда и сломал себе руку.
- Страсть какая! А почем же он узнал, что она на него порчу напускает?
- Господи, отец это мигом узнает. Он говорит: когда ведьма глядит на тебя в упор - значит околдовывает. Особенно если что-нибудь бормочет. Потому что если ведьмы бормочут, так это они читают "Отче наш" задом наперед.
- Слушай, Гек, ты когда думаешь пробовать кошку?
- Нынче ночью. По-моему, черти должны нынче прийти за старым хрычом Вильямсом.
- А ведь его похоронили в субботу. Разве они не забрали его в субботу ночью?