- Ich werdete, du werdetes, - храбро начинаю я.
Но в ту же минуту он быстро тычет пальцем во всезнающий лоб Алёши, и моё глупое ich werdete мгновенно тонет в ядовитом и самодовольном дисканте Алёши:
- Ich wurde, du wurdest… А также старинная форма ich ward, du wardst.
Когда увлечённый изумительными познаниями Алёши, сиявший удовольствием немец попробовал извлечь и из меня что-нибудь подобное, и задал мне для опыта просклонять не просто der, die, das, которое я твёрдо знал, а целую злоухищрённую строку der blinde Mann, то я, довольно долго поковырял пальцем в носу и не найдя там совета и помощи, совсем растерялся и ляпнул просто-напросто:
- Der blinde Mann, der blinde Manns…
Но тут прыснули со смеху и рыжий немец, и подлец Алёша. И по безмолвному кивку бровей рыжего немца этот подлец Алёша стал сейчас же чеканить своим пронзительным голосёнком, будто только и ждал этого:
- Nominativus: der blinde Mann, genitivus: des blinden Mannes…
И пошёл, и пошёл, будто по книжке читал! Однако рыжий всё-таки поставил мне четыре, а Алёше пять с плюсом. После я узнал, что даже мои не особенно блестящие немецкие познания для рыжего немца были отрадным цветущим оазисом среди беспредельных пустынь ничегоневеденья и ничегонеделанья целых классов.
Василий Иванович между тем озабоченно тёр лоб.
- Теперь бы вот из русского надо, - проговорил он. - Кажется, Павел Иванович в классе…
- Да давайте я проэкзаменую! - вызвался маленький словесник. - Всё равно делать нечего.
И он, не ожидая ответа, размашисто сел за стол и стал искать книгу. Василий Иванович как-то недоверчиво и подозрительно покосился на него, но ничего не сказал. Он, очевидно, не был спокоен за судьбу нашего экзамена у такого строптивого педагога.
Словесник вытянул из кучки лежавших книг какую-то толстую и, как я был убеждён, неодолимо трудную книгу, и отыскав в ней после долгого копанья нужную ему страницу, мелко напечатанную в два столбца каким-то безнадёжным шрифтом, - самую вредоносную, в этом я не сомневался, - сунул её Алёше.
Наш хитроумный Улисс пронёсся через опасную страничку как на курьерских, со всякими чувствительными интонациями, со всякого рода выразительным подвываньем в патетических местах, словно для него не существовали подводные камни и мели, коварно подготовленные ядовитым словесником. Читать пришлось из отдела "духовного витийства" проповедь Георгия Конисского на прибытие Екатерины Второй: "Оставим астрономам доказывать, что Земля вокруг Солнца обращается; наше Солнце вокруг нас ходит, и ходит для того, да в мире почием".
Словесник был озадачен бойким чтением Алёши. Лоб его как-то натужился, выпуклые глаза под синими очками, похожие на глаза жабы, налились кровью, и откинувшись глубоко в спинку кресла чуть не на затылок, задрав одну маленькую ножку на колено другой, он произнёс своим придирчивым хрипловатым голосом, вытаращив на Алёшу свои стеклянные буркалы:
- А вот посмотрим, так ли ты боек в грамматике! Начинай синтаксический разбор!
Алёша в одну минуту разобрал ему по косточкам все придаточные, главные, вводные и слитные предложения, повытаскал, как крючком бирюльки, все определительные, дополнительные и обстоятельственные слова и, отрапортовав без запинки, стоял, устремив на противного словесника самый, казалось, сладостный и любовный взгляд, словно всею душою жаждал выслушать его дальнейшие вопросы и с наслаждением рапортовать на них ещё и ещё.
Чем только ни пробовал поймать его всё более и более багровевший от досады словесник! Бросался и в деепричастия, не только действительные, но и страдательные; хватался за букву ять, заставляя Алёшу писать самые затейливые исключения; нырял в глубокие пучины согласования и управления слов, - но наш ольховатский Улисс выныривал изо всех водоворотов грамматики, как утка, сухой из воды, и ловко отбивал самые неожиданные удары. И деепричастия он словно сейчас только учить кончил; и с предлогами будто весь век не расставался, как с родными братьями. А под диктовку две страницы навалял, даже в запятой и в точке с запятой ни разу не ошибся, даже "миро" через ижицу, подлец, написал!
В моей диктовке доже было мало ошибок, но зато затрепал меня, горемычного, проклятый словесник, безжалостно протащив по всем тёмным дебрям российской грамматики!!! Загряз я по самое горло в непроходимых топях "видов" и "залогов" и никак не мог разъяснить моему мучителю на что-то вдруг понадобившуюся ему разницу между "общими" и "средними" глаголами. Уж и издевался он надо мною, словно радуясь, что хоть на моей злополучной шкуре может сорвать своё поганое сердце, коли не удалось на Алёше! Я стоял перед ним красный, как рак, с глазами, совсем застланными слёзным туманом, угрюмо опустив свой крутой лоб, и думал молча: "На какого чёрта нужны эти залоги и виды, когда и без них я отлично говорю по-русски, гораздо лучше, чем говорит своим противным полухохлацким, полубурсацким языком этот злой крошечный человек, знающий на память все четыре части учебника Востокова с слогоударением включительно?"
Отец между тем озабоченно прислушивался к экзамену и что-то недовольно ворчал, поглядывая на инспектора, поняв по моему беспомощному виду, что дело плохо. Но Василий Иванович не дремал. Он уже мигнул надзирателю Троянскому и вышел с ним из дежурной. Через минуту он появился опять, сопровождаемый вместо Троянского седоватым учителем с добрым, но несколько циническим лицом. В то же время из коридора донёсся шум распускаемого класса.
- Вот экзаменующиеся есть, Павел Иванович, в третий класс. Вы, может быть, сами захотите испытать, - сказал инспектор будто мимоходом, усаживаясь на своё место.
- Э! - шутливо воскликнул Павел Иванович. - Вы тут, Иван Андреевич, лавочку у меня отбиваете? Этого у меня не водится… Это я вас отсюда погоню без церемонии!
Он схватил со стола наш экзаменационный лист как раз в ту минуту, как Иван Андреевич обмакивал перо в чернильницу, с наслаждением собираясь воздвигнуть мне самый величественный кол. Алёше он уже черкнул небрежно четвёрку, после некоторого тяжёлого раздумья. Иван Андреевич подскочил, как ужаленный, при словах Павла Ивановича.
- Послушайте, не всё ли равно! Ведь я уж совсем проэкзаменовал! - протестовал он, протягивая обе руки за листом.
Но Павел Иванович был старый сослуживец и соратник Василия Ивановича. Он понимал высшую политическую мудрость его и хорошо знал бесплодную строптивость молокососа Базарова, севшего на нос ему, младшему учителю русского языка, в соблазнительном звании "старшего учителя российской словесности". К тому же Павел Иванович уже успел хорошенько закусить и был развязнее обыкновенного. Он бесцеремонно отмахнул протянутые руки и, усевшись в кресло, сказал со смехом:
- Архиерей за попа не служит! Вы уж там с риториками да пиитиками вашими возитесь, а грамоту мою не замайте! - и схватив меня обеими руками, поставил нос к носу перед собою между колен. - Ну, черномазый, что ты умеешь, сказывай! Читать-писать учился, буки-аз-ба знаешь? - шутливо кричал он мне, слегка покачивая за плечо, а сам фамильярно улыбался папеньке.
Я совсем ободрился и отвечал тоже с улыбкой, что буки-аз-ба знаю, читать-писать учился. Папенька, внезапно повеселев, тоже подошёл к нам.
- А умеешь - и отлично! - растарыбарывал между тем Павел Иванович, порядком-таки пахнувший мастикой. - Стихи любишь, черномазый? Сказывай правду! Какие знаешь? Каких поэтов? Лермонтова, небось, Жуковского или Державина? Я ведь вашего брата насквозь вижу.
- Лермонтова, Пушкина и Жуковского люблю, а Державина не люблю, - сказал я уже совсем смело.
- Потому что дурак ещё, глуп! Разве можно сравнить Державина? То настоящий классический поэт… Куда ж этим! "Глагол времён, металла звон!" Ты это знаешь? Слыхал когда?
- Глагол времён, металла звон,
Твой страшный глас меня смущает,
Зовёт меня, зовёт твой стон,
Зовёт и к гробу приближает… -
быстро продекламировал я. Я все эти стихи знаю до конца, и оду "Бог" знаю, и начало "Фелицы", а также "Водопад".
Жемчужна сыплется гора
Из недр четырьмя скалами,
Жемчугу бездна и сребра… -
начал было я, торопясь окончательно удивить своего доброго экзаменатора.
Но он перебил меня.
- Тсс! Тсс! Довольно! Молодец! Державина всего наизусть знает… За это дай поцелую тебя. - Он схватил руками мою голову и действительно расцеловал в лоб. - Лобатый он у вас! Голова будет! - обратился он к папеньке, шлёпнув меня по лбу. - Ну, а из Жуковского что знаешь? Из Пушкина?
- Всего "Певца в стане русских воинов", "Светлану" всю знаю, "Громобоя" половину, а из Пушкина "Бесы", "Утопленника", "Делибаш"… Много знаю… Всего не упомню.
- Да он у меня и сам стихи отлично сочиняет, - вступился отец. - Вот прикажите ему сказать.
- Э! Вот он у вас какой, лобатый-то! Ну, ну… Говори скорее, говори… Послушаем.
Я было сконфуженно потупился, но отец повторил приказание таким голосом, что рот мой открылся сам собою, и я в приливе неожиданного воодушевления храбро продекламировал первые из вспомнившихся мне моих стихов:
Снег ты пушистый,
Снег серебристый,
Как ты блестишь,
Как ты отрадно,
Как ненаглядно
С облак летишь…
и так далее.
Павел Иванович даже вскочил от удовольствия и ещё громче и шумнее расцеловал меня.