Конечно, ему пришлось упомянуть Коринну — он не собирался лгать Лукиану, — но он рассказал всю правду: что до этого дня он с ней не виделся, но теперь назло Лукиану пошел ее искать. Тот внимательно его выслушал и сказал:
— Извини меня. Я должен был сразу тебе поверить.
— Забудем об этом! Ведь все сложилось к лучшему: если бы мы не поссорились, я не узнал бы, что это был Магнет.
Тут к ним, неслышно ступая босыми ногами, подошел наставник, обучавший их борьбе.
— Довольно возиться с цветами, Лукиан. А ты, Алексид, почему ты не мечешь копье?
— Сейчас идем! — воскликнули они хором.
Но, прежде чем они разошлись, Алексид — на поле, а его друг — в палестру, Лукиан сказал:
— Дождись меня, и мы решим, как быть дальше.
— Хорошо! — И Алексид сбежал из тени портика на яркое солнце. Давно уже у него не было так легко на душе.
— Конечно, это, может быть, напрасная тревога, — сказал Лукиан, когда они медленно шли домой из гимнасии. — А ты уверен, что не ошибся?
— Уверен. У него такое запоминающееся лицо… И, кроме того, если бы я сначала узнал историю Магнета, то, конечно, на скачках мне могло бы почудиться, будто я его вижу. Но ведь случилось как раз наоборот. И то, что я расслышал из их разговора, кажется очень подозрительным, хотя сразу я этого и не понял.
— Пожалуй, ты прав, — задумчиво хмурясь, согласился Лукиан. — Гиппий сказал — «чрезвычайно опасно», имея в виду, что Магнету опасно находится в Афинах.
— И я так думаю.
— А Магнет сказал, что в подобных случаях приходится пренебрегать опасностью, да к тому же она не так и велика, раз сумерки быстро сгущаются…
— …и его не узнают! Ведь на нем была пастушеская шляпа, но он говорил не как пастух. И он шептался не с кем-нибудь, а с моим дорогим другом Гиппием!
— Мне это не нравится, — сказал Лукиан. — Я слышал про Магнета, когда был совсем малышом. Ни с того ни с сего человека не изгоняют.
— Как это должно быть ужасно — расстаться с друзьями, со всем, что ты любишь… Просто не могу себе представить, что я чувствовал бы, если бы меня изгоняли.
— А я не могу себе представить, чтобы ты совершил преступление, за которое карают изгнанием. Те, кто покушается на свободу Афин, заслуживают самого сурового наказания. И, уж во всяком случае, они недостойны того, чтобы жить здесь. А теперь, — деловито закончил Лукиан, — давай подумаем, что делать дальше.
— Давай.
— Отцу ты рассказать не можешь, так как пришлось бы слишком много объяснять, почему ты оказался в мастерской Кефала, когда тебе следовало быть у Милона…
— По-моему, нам вообще не следует упоминать о Кефале, — озабоченно перебил его Алексид. — У него могут быть неприятности, если люди… люди с предрассудками, я хочу сказать, если они узнают, что он хранит эту статую. — Это уж его дело. Зачем он хранит статую предателя?
— Но ведь это же произведение искусства, Лукиан! Одно из его лучших творений!
— Какая разница? Он все равно должен был разбить ее.
— Ну, не будем из-за этого ссориться, — с принужденным смехом сказал Алексид. — Но, может быть, ты скажешь своему отцу? То есть скажешь, что я случайно увидел Магнета, — тебе незачем будет объяснять, как я его узнал. Пусть думает, что я запомнил его лицо еще до того, как он был изгнан. Тогда, если твой отец поговорит с кем-нибудь из должностных лиц, они смогут все это проверить… И, во всяком случае, они будут наготове, если Магнет осмелится еще раз пробраться в Афины.
— Я придумал кое-что получше. Мой дядя — тот, который одолжил нам лошадей, — член Совета Пятисот [23] . Я расскажу ему. Ведь о делах государственной важности положено докладывать Совету Пятисот, — торжественно заключил Лукиан.
— Да, конечно.
И они пошли дальше, чувствуя, что приняли правильное решение и вообще вели себя с благоразумной рассудительностью взрослых мужчин.