Глава 6. МОЛЧАТ НЕ ТОЛЬКО МЕРТВЕЦЫ
- Ну, ты готов? - осведомляется Слегин. Лицо у него серое, как бетонная плита. Волнуется…
Я пожимаю плечами:
- Я-то - да… А ты? Ты уверен, что нам надо действовать именно так?..
- А почему бы и нет? - дергает щекой он. - Слушай, Лен, я хочу, чтобы ты уяснил одну вещь… Наступил момент, которого мы все так долго ждали. Мы заплатили за него многими жизнями. Впервые за последние полгода хоть один гад попал нам в руки, и мы просто обязаны вытянуть из него информацию о его боссе. А я не сомневаюсь, что к тебе его отправлял сам Дюпон…
- Почему ты говоришь - он? В момент нашей встречи мне показалось, что это была тетка. Причем довольно смазливая…
- Именно это и имел в виду Козьма Прутков, когда изрек: "Если на клетке с буйволом написано "слон"…", - усмехается Слегин. - Представляешь, как мы все обалдели в морге, когда сняли с этой красотки ее одеяния… Мужик! Самый натуральный мужик, со всеми полагающимися ему причиндалами. Все остальное - грим, парик, пластические операции, хирургическая корректировка голосовых связок плюс актерское мастерство… И еще - врожденный педерастизм!..
- Может, он просто трансвестит? - предполагаю я.
- Да по мне - хоть инопланетянин! - шипит сердито Слегин. - Главное - развязать ему язык!.. - Он смотрит на часы. - Ну все, пошли… Сейчас его привезут.
Мы выходим из кабинета и идем к лифту.
Слегин решил проводить "допрос мертвеца", как он окрестил предстоящее мероприятие, в подвале Управления. В лучших традициях фильмов о Второй мировой войне. Помнится, гестаповцы тоже допрашивали пленных партизан непременно ночью и непременно в мрачном подвале…
К допросу по понятным причинам мой друг привлек только меня и Ригерта. "Узкий круг ограниченных лиц", - как он любит говаривать…
И он не хочет откладывать допрос на потом. Словно мертвец может сбежать…
- Удалось выяснить, кто она… кто он такой? - спрашиваю я.
- Пока нет, - морщится он. - Времени не было… Успели только пройтись по фотоархивам да сверили пальчики с дактилотекой. Пусто. Либо он раньше ни в чем противозаконном не был замешан, либо такой же "возвращенец с того света", как большинство из Снайперов, и подох давным-давно. А ты сам знаешь, как работают наши бюрократы: не успеют еще закопать очередного покойника, а они уже вычеркивают его из всех списков и все материалы регистрационного дела отправляют пылиться в архив, где сам черт ногу сломит… Так что, надеюсь, что он сам сейчас нам скажет, кто он и откуда… И не только это.
Он достает из кармана коммуникатор и на ходу начинает набирать короткий номер.
- Не звони, - говорю я, догадавшись, кому он звонит. - Они уже прибыли.
- Откуда ты?.. - начинает он и осекается. - А, понятно… Ты ж теперь, как ищейка, за версту чуешь трупы…
- Вот только в качестве трупоискателя меня использовать не вздумай, - протестую я. - А то знаю я тебя, придет когда-нибудь в твою руководящую голову такая светлая мысль!.. Он пожимает плечами:
- А что? Идея и в самом деле гениальная. Сколько нераскрытых дел у ОБЕЗа висит из-за того, что оперативники не могут найти тело жертвы!..
- Не наглей, Слегин, - говорю я. - Тоже мне, эксплуататор-кровосос нашелся!..
Нездоровое оживление моего друга каким-то образом передается и мне, и я начинаю мандражировать перед тем, что нам предстоит сделать.
Одно дело - воскрешать обычных, пусть даже не самых приятных людей, и совсем другое - бандита и подонка, который несколько часов назад хотел и, в принципе, мог убить тебя. И если бы не Валентин…
Кстати, тут есть нечто, над чем следует подумать. Только - что? Черт, ускользнуло из головы… Ладно, потом попробую разыскать пропавшую без вести мысль.
Когда-то в здании Управления располагались правительственные ведомства, и во время войны в подвале было оборудовано бомбоубежище. С системой вентиляции, электроосвещения и прочными металлическими дверями. В наше время бомбоубежища нет, но двери и анфилада проходных помещений, а также пандус для въезда машин прямо в подвал остались.
Ригерт ждет нас перед дверью последнего бункера. Вместе со здоровенным парнем в форме сержанта.
- Где он? - спрашивает сухо Слегин. Он все еще не может простить Валентину оплошность, которая чуть было не стоила мне жизни.
- Там, - как обычно, кратко ответствует Ригерт, показывая подбородком куда-то за дверь.
- Ты что - оставил его одного?! - ужасается Слегин.
- Умгу.
- Ты что? А если он сбежит?
Ригерт неуверенно растягивает рот в улыбке. Он не поймет: шутит шеф или действительно верит в то, что мертвец может сбежать? Хотя, с учетом событий последних дней, ничего удивительного в этом не будет.
- Ох, Валька, твой счет грехов передо мной все прибывает, - грозит ему пальцем Слегин. - Вот разберусь с делами - и возьмусь за вас, стервецов, а то совсем распустились, понимаешь!.. Перед людьми стыдно!
Под людьми он, видимо, имеет в виду меня.
- Не обращай внимания, Валентин, - говорю я, хлопая по плечу Ригерта. - Во-первых, начальство шутит, а во-вторых, начальство милосердно в силу того, что само когда-то было таким же…
- Но-но… - бурчит Слегин. - Не подрывай мой авторитет в глазах подчиненных. Я уже сам его подорвал - дальше некуда…
Не обращая на него внимания, я спрашиваю:
- Ты как себя чувствуешь, Валь? Что-нибудь болит? Он качает головой и вдруг отворачивается.
- Спасибо, - глухо роняет он.
Вот уж не подумал бы, что такие громилы могут стесняться.
- Взаимно, - ответствую я.
- Николай, - говорит Слегин сержанту. - Твоя задача - закрыть за нами дверь на все замки и никого внутрь не впускать. Понятно? Ни-ко-го! Что бы там ни происходило…
- А выпускать? - простодушно интересуется Николай.
- Чего - выпускать? - не понимает Слегин.
- А выпускать наружу - можно?
Слегин только крутит головой и не находит, что на это можно сказать. Я невольно прыскаю в ладошку.
- Можно, - наконец говорит Слегин. - Но только по моему персональному разрешению…
* * *
- Где Дюпон? Говори, гад!.. Ну?!
Допрашиваемый молчит. Он молчит уже второй час - именно столько уже длится допрос.
Любой обычный преступник на его месте болтал бы всякую ерунду, не относящуюся к делу. Требовал бы адвоката и обещал бы пожаловаться прокурору на произвол. Или хотя бы врал, что ничего не знает и не помнит.
Но этот тип молчит, как камень.
Тем не менее он совсем не каменный, и когда Слегин или Ригерт делают ему больно, он кричит, и даже слезы текут из его глаз - как у всех нормальных людей. Но кричит он опять же бессмысленно, не произнося ни ругательств в наш адрес, ни жалобных слов, как это сделал бы любой другой на его месте.
Только тянет "А-а-а" своим немужским фальцетом. Или визжит по-женски надрывно, и у от этого визга у нас потом долго звенит в ушах.
Он лежит нагишом на железной каталке, которую обычно используют в моргах для перевозки трупов, в позе Иисуса Христа. Руки и ноги его надежно зафиксированы специальными зажимами, имеющимися на каталке.
Без макияжа, одежды и парика он уже не походит на ту красотку-брюнетку по имени Рита, которую я видел несколько часов назад. Худощавый парень с выбритым наголо черепом кажется теперь слабым и беззащитным. Если бы у меня не саднила спина, то я бы подумал, что мне померещилось, как он меня сбил с ног отработанным мощным ударом.
Слегин выразительно ругается и опять берется за пистолет. Тот самый пистолет, который ранее принадлежал допрашиваемому. По закону Булат должен был его заактировать и немедленно сдать в ближайшее отделение Комитета по разоружению, но решил, что эта смертельная штучка пригодится ему самому.
- Последний раз спрашиваю: кто тебя послал на это задание? - обращается он к парню на каталке, передергивая затвор. - Как звали твоих сообщников? Где у вас расположены базы, явки, тайники?
Пистолет двенадцатизарядный, но Слегину он достался, когда в обойме оставалось девять патронов. За время допроса количество пуль в стволе значительно поубавилось: Слегин наказывает допрашиваемого за молчание болью, Это единственное, что ему остается. Все попытки применить какие-то препараты, развязывающие язык, оказались неудачными. Видимо, в организм парня заранее были введены какие-то антидоты, и все "сыворотки правды" не оказывали на него ни малейшего воздействия. А когда доза химиката превышала определенную величину, он просто умирал, и все начиналось сначала.
Поэтому все, что Булат сейчас может, - это пытаться пронять Снайпера болью. Такой, которую человек не может вынести. Но при этом не давать ему умереть слишком быстро.
Когда же это все-таки происходит, в дело вступаю я и возвращаю парня в "исходное положение".
Я воскрешал его уже раз шесть, но он все равно молчит.
Слегин подносит ствол ко лбу парня. Потом, помедлив, перемещает пистолет к животу. Деловито спрашивает у меня:
- Лен, что больнее: когда пуля попадает в печень или в желудок?
И тут я внезапно понимаю: господи, еще немного-и мы все сойдем с ума!.. Потому что мы зашли слишком далеко, чтобы считать себя нормальными людьми.
- Послушай, Слегин, - говорю я. - Не надо… Ты же видишь, это ничего не дает…
В раскосых глазах Слегина внезапно появляется странный блеск.