Тяжело дыша - грудь ходила ходуном - за ним стоял мальчишка. Худощавый, с белым лицом и огромными глазами, одетый по-городскому: в кожаную курточку, брюки (правда потрёпанные) и ботинки. На голове мальчишки сидела кепка, из-под неё сползали струйки пота.
- Я… Стиханович… Женька… - одышливо выдавил он. - у меня отец и мама… он их выдал немцам… их пове… - на шее мальчишки запрыгал кадык. - Повесили, а меня… спрятали… я… мы тут прятались, в деревне…
В правой руке Женька держал окровавленный плотницкий топор. С лезвия падали увесистые чёрные капли. Потом Женька посмотрел на него, уронил, согнулся и сказал:
- Уакк…
Сашка закрыл глаза.
Глава 12
Когда я очнулся, было прохладно - с одного бока, а с другого здорово пекло от костра, возле которого я лежал, глядя в небо. Небо было черное с дырочками звёзд, которые перемигивались - или, может, подмигивали? По другую сторону огня переговаривались два человека.
- Пить, - попросил я первое и самое искреннее, что пришло в голову.
- Очнулся! - и возле меня оказался Сашка. Он, улыбаясь во весь рот, встал на колени и поправил какой-то мешок, которым я был укрыт. Скуластое сашкино лицо было счастливым; за его плечом появился ещё какой-то пацан нашего возраста, худощавый и серьёзный. Он тоже улыбался, хотя и сдержанно. - Пить хочешь, Борька, да? Я сейчас…
- Я принесу, - сказал пацан и канул в темноту. Я со стоном сел и охнул - ногу пробила тупая боль.
- У тебя пуля внутри, в ноге, - сказал Сашка, помогая мне сесть удобней. Мы были на какой-то проплешине в овраге, заросшем кустарником. За моей спиной нависал глинистый козырёк, под которым угадывалась небольшая пещерка. - Тебя похоронили заживо.
- Эйно… - я сморщился. - Эйно меня закрыл собой. А как я вылез?
- Ну… вылез, - почему-то смутился Сашка и сев, взялся за большие пальцы ног. - Вылез, и всё. Чего тут.
- Ты меня вытащил? - тихо спросил я, вглядевшись в его раскрашенное бегучими бликами огня лицо. Сашка отвернулся и молча пожал плечами. - Ты, - уже уверенно повторил я. - Сань, я…
- Да херня всё, - матерно-грубо сказал он. - Нас вон Женька спас обоих, полицая топором завалил, который Сергея Викентьевича расстрелял. Он нас опять почти поймал…
- Завалил? - я ощутил злую радость. - Жаль…
- Жаль? - Сашка свёл брови.
- Жаль, что не я его…
Вернувшийся Женька принёс в кепке холодной воды, и я жадно напился, в этот момент ощутив, что меня колотит, как при высокой температуре. Женька сказал тихо:
- У тебя жар сильный… Я знаю, у меня мама фельдшер… была.
- Они из Пскова, - пояснил Сашка. - Отец врач, мама фельдшер… Не хотели на фрицев пахать, сюда убежали, а их тут выследили и за саботаж… - Сашка не договорил, а я увидел, что глаза Женьки наполнились слезами. Но он мотнул головой и сказал деловито:
- Я хотел к партизанам, отец и мама знали, где они…. Только решил не уходить, пока этого гада не… достану.
- Партизаны тут точно есть, - сказал Сашка. - Стопроцентно есть, надо только искать. Сергей Викентьевич с ними хотел соединяться… - он вздохнул тяжело.
Они заговорили о партизанах. А меня колотило всё сильнее. Сколько же у меня? С такой температурой только под одеялом в постели, а не в майском лесу на подстилке из лапника под какой-то дерюгой. Я с испугом подумал, что не только искать кого-то - я просто идти не смогу, тем более с раненой ногой. Я хотел об этом сказать, но испугался, что меня сочтут слабаком… а потом начал опять куда-то проваливаться. К счастью, это была не расстрельная яма, а просто сон…
…Но спал я плохо. Мне было жарко, душно, мучили кошмары, болела нога. Каратели вламывались в нашу квартиру, хватали родителей и сестрёнку, я кричал, и кто-то убирал кошмары влажной прохладной тряпкой, как стирают мел с доски. "Мам?" - жалобно спрашивал я, на миг просыпаясь, засыпал снова и через какое-то время всё повторялось.
Под утро я проснулся разбитый, невыспавшийся. Не хотелось есть, а ведь я не ел чёрт-те-сколько… Зато пить хотелось мучительно. Жара почти не было, но я понимал - это временно, он вернётся. Бедро распухло и стучало болью в кость. Костёр горел, придавленный туманом. Около него сидели ребята. Сашка какой-то деревяшкой ловко что-то делал - я не сразу понял, что он плетёт лапти. Он сидел голый до пояса и непохоже было, что мучается от холода - а своей гимнастёркой добавочно укутал меня. Так же поступил и Женька со своей курткой, и я понял - с облегчением, от которого хотелось расплакаться - что они меня не бросят.
- Плохо, - говорил Женька. - У него жар даже сильнее, чем я думал. Это от раны и вообще… И ещё хуже - если пулю не извлечь и не почистить рану, то будет заражение крови. Ему туда и земля попала, и материю загнало пулей…
- А ты можешь? - спросил Сашка. Женька заколебался:
- Ннну-у… В теории. Она в мякоти, сосудов там нет… Но он же от боли с ума сойдёт…
- А так он помрёт… С жаром я что-нибудь сделаю. Ты только пулю достань и это. Рану почисть. Ты знаешь, какой он парень? Во, - и Сашка показал большой палец. - Смелый. Ловкий. А как с ним говорить интересно, он столько знает… Он тоже городской, вроде тебя, только из Новгорода… Что ж ему, из-за такой ерунды помирать?
- Ну тогда давай прямо сейчас, - Женька передёрнул плечами, - чего ждать.
Они посмотрели в мою сторону. Сашка перестал работать своей кривулькой и неумело улыбнулся:
- Не спишь? Слышал?
- Слышал, - я привстал на локтях. - Резать будете?
- Надо, Борька, - вздохнул он.
Я стиснул зубы и постарался ответить как можно твёрже:
- Давайте…
…Если честно, особо страшно мне не было. Я устал и ослабел, поэтому смотрел на происходящее почти равнодушно, подставил руки, которые связали над головой и прикрутили к дереву. Ноги тоже пришлось привязать, используя барахло - Сашка пошёл искать какие-то травки и прочее. Место раны опухло и посинело, но Женька удовлетворённо хмыкнул:
- Заражения ещё нет. Полосок не видно.
Он калил над огнём лезвие своего перочинного ножа. Я отвернулся и хрипло, но нарочито-бодро сказал:
- Больше мне ничего не отрежь. А то там рядом, я ещё ни разу этим всерьёз не пользовался. Обидно будет.
- Не отрежу, - обнадёжил он. - Ну всё, Борь. Ты потерпи, - он сунул мне в зубы палку. - Кусай и терпи. И ещё… если вдруг она глубже… там артерии… в общем, я же не врач, даже не фельдшер, я только видел кое-что, ну и читал… А, ладно, всё будет хорошо!
"Не знаю," - успел подумать я - и меня выгнуло дугой. Я почувствовал во рту вкус крови и начал грызть сырую, пахнущую грибами, как та земля, палку. Обрушилась гулкая тишина, звуки умерли, только колотилось в ушах: "Умп, умп, умп, умп…" Я повернул голову и увидел, что по рукам Женьки течёт моя кровь, а сам он что-то делает - губа прикушена, лицо мокрое, на лбу - тёмная от пота прядь. Боль была такой, что после первой вспышки стёрла сама себя, и верхушки деревьев плавно и противно закружились, опрокинулись влево, перевернулись и утонули во мраке, полившемся между одетых яркой майской зеленью веток…
…Я пришёл в себя от невероятного жара, буквально пронизывавшего меня, как окорок в микроволновке. Нога болела остро и режуще. Я лежал, закутанный всем, чем только можно, в пещерке, где даже стены источали горячее дыхание, на толстой подстилке всё из того же лапника. Сашка, отдуваясь и смахивая локтем со лба пот, протягивал мне всё ту же кепку Женьки.
- Пей залпом, ну?
Там оказалась невероятная горечь - меня чуть не стошнило. Кашляя и моргая, я с трудом спросил:
- Это… что-о?!.
- Одуванчиковый сок, - пояснил Сашка. - С водой.
- Га-адость…
- Ничего, зато пропотеешь как следует. Только не ворочайся, а то сожжёшься. Я тут час костёр палил, чтобы всё прокалить.
- Вот она, - Женька, подойдя, присел на корточки у входа и подкинул на ладони тупоносую пульку. - В кость попала и обратно срикошетировала… Я там почистил всё и промыл, потом завязал с подорожником. Хорошо, что ты без сознания был.
"Ох, хорошо," - мысленно согласился я, вспомнив, как меня резали. Жарища была невыносимая, я отогнул край дерюги, но Сашка стукнул меня по руке и сердито сказал:
- Лежи терпи. А мы что-нибудь поесть раздобудем.
Легко ему было говорить, чтоб я терпел. С меня почти сразу ручьями начал литься пот. Дико хотелось пить и раскрыться или хоть передвинуться так, чтобы отыскать прохладное место - как дома, когда я болел. Не знаю, как, но я заснул и, наверное, сжёгся бы, но Женька остался в нашем лагере и следил за мной.
Проснулся я под вечер - слабый, со звенящей головой, но явно без температуры. Нога ныла. Когда Женька начал менять повязку, я увидел синевато-багровый крестообразный разрез, засочившийся кровью - не очень большой, но жутковатый - и поспешно отвернулся.
Сашка около костерка что-то жарил - я присмотрелся и узнал лягушек, но не испытал ничего, кроме голода. Он поймал мой взгляд и пообещал:
- На всех хватит… Скоро уже. Французы едят, и ничего.
- Ссать хочу, - признался я. И, сказав это, понял, что и правда ужасно этого хочу. Больше чем есть. По-большому не хотелось (желудок-то пустой), а вот…
- Давай к стенке, тебе вылезать нельзя, - сказал Женька. - Не бойся, - он хихикнул, - там остыло всё почти.
- Это чего, прямо здесь?! - я заморгал. - Не, я так не могу…
- Ну извини, кепку я тебе на это не отдам.
Я покраснел почти до слёз. Мне было стыдно и, хотя мальчишки отвернулись, а я пыжился с минуту, у меня ничего не получилось - я никогда в жизни не делал этого лёжа, да ещё там, где сплю; эти мысли полностью всё блокировали.
- Не могу, - признался я. - Я не стесняюсь, просто не могу так. Правда.