Михаил Белозёров - Эпоха Пятизонья стр 10.

Показывали Лубянскую площадь – издали, с ракурса от Мясницкой. На другой стороне, где был выход из подземного перехода, пылало марево, как в домне. Зданий за ним видно не было. Они были закрыты оранжевым свечением. Над ним колыхалось черное, сажевое облако. Там что-то горело – тихо, без пламени, не по-земному разбрасывая оранжевые сполохи равномерно во все стороны, словно вставало маленькое-маленькое солнце – оранжевый диск с острыми как бритва лучами. Костя успел только заметить оплавленный фасад знакомого магазина, где совсем недавно покупал себе часы. А еще что-то в этой площади было не то, и вдруг он сообразил – полное отсутствие потока машин. Ни одной машины! Ни у тротуаров, ни у стоянки перед станцией метро, ни у здания ФСБ. Была в этом какая-то железная закономерность, которую Костя понять не мог. Из щелей канализационного люка столбом валил густой дым. Потом тяжелая чугунная крышка взлетела, словно пинг-понговый шарик, а из люка ударило оранжевое пламя с протуберанцами, которые поднимались выше крыш. На тротуаре и на дороге чернели комочки людей. Они был неподвижны. Никто из них не пробовал отползти в сторону. Голос за кадром сообщил, что погибло почти три сотни человек и что те, кто ранен, лишились памяти. Картинка повторилась, и Костя выключил звук.

Утро было окончательно испорчено. Костя хотел разбудить Бараско, но добился от него только нечленораздельного мата. Надо было что-то предпринимать. Куда-то идти и что-то делать. И вообще, не сидеть на месте, тем более не спать и не храпеть. По телевизору показывали город сверху. Бульварное кольцо было пустынным, как Луна. Под мостами прятались бесполезные танки. Над Кремлем тяжелые дождевые тучи собирались в кольцо.

Костя оделся и снова зашел в комнату к Бараско. Ред спал мертвецким сном, верхняя губа у него шевелилась в такт храпу. На полу валялись пустая бутылка и черный носок. В Чернобыле Ред не пил, в Чернобыле Ред берег печень. "Видать, спокойная жизнь в Крыму расслабила тебя", – с умилением подумал Костя.

– Эй!.. – Костя пихнул Реда ногой.

– Бла-бла-бла… – пробормотал Ред, не открывая глаз.

– Я ухожу, – сказал Костя. – Эта работа не для меня. Извини, брат.

– Бла-бла-бла… – снова пробормотал Ред.

Было похоже, что он просто куда-то Костю посылает. Костя задумчиво постоял над ним. Я хоть и одиночка, подумал он, но не дурак, и решительно направился к выходу. Сейчас заеду за Лерой, и мы свалим к родителям в Кемерово, подальше отсюда, орешков поедим, думал он. Пойду работать в шахту. Буду жить, как все люди, от смены к смене, от зарплаты к зарплате. Буду получать свои кровные за физический труд, а не за болтологию, как у нас на телевидении. А главное, в тайге не будет никаких чертовых Зон. Пропади они пропадом. Так рассуждал он, преисполненный чувства самосохранения.

Вдруг дверь перед ним стремительно распахнулась, и на пороге, как дух, возник генерал-полковник Берлинский. Шинель на нем была расстегнула. Фуражка сидела набекрень. Большое лицо было помятым, а взгляд – отрешенным.

– Что, сынок, плохи дела?! – спросил он и быстро, как ветер, пронесся мимо Кости в комнату.

Вместе с собой он принес тревогу и неопределенность. Косте не оставалось ничего другого, как плестись следом. Было бы подло взять и сбежать. Несерьезно, не по-мужски, не по-сталкеровски. Все-таки родина в опасности и в лице генерала требовала уважения. Прежде всего надо было выяснить отношения, а потом уходить. Возьму и скажу твердо и четко, что я передумал и ухожу. А за банкет расплачусь с зарплаты.

Берлинский направился к бару, взял початую бутылку ацетоновой водки и рюмку, которая утонула в его огромном кулаке, как спичка в бочке.

– Плохо дело, брат, плохо… Бьют наших…

Он покосился на работающий телевизор, который показывал одну и ту же картинку – Лубянскую площадь, наполненную огнем и дымом, налил себе по края и, не поморщившись, выпил. Косте показалось, что генерал даже не понял, что проглотил. Его большие рыжие руки заметно дрожали.

– Приказано готовить Казанскую и Псковскую дивизии. Ставится вопрос о применении тактического ядерного оружия. А это значит – выселять город! Представляешь, что это такое – Москву выселить?! Такое только при Кутузове было! Но главное, мы не можем понять, с чем или с кем столкнулись! Как только поймем, значит, решим все проблемы! – Генерал налил себе еще рюмку и снова выпил, не поморщившись. – Ну, а ты как?! – Генерал посмотрел на Костю так, словно увидел его впервые.

– Да, собственно, я… – Костя хотел сказать, что протрезвел и хочет уйти, но понял, что генерал ждет от него другого ответа. А другой ответ застрял у него в горле. Я человек маленький, думал он, с меня взятки гладки, я хочу домой к маме, папе, и потом – я люблю Леру! Мне хочется общаться с ней, а не с Зоной, будь она трижды неладна.

Не готов был Костя громогласно заявить: "Да, я согласен идти в Зону и разведать все ее тайны, а заодно сложить свою буйную головушку!"

– А что Бараско?..

– Спит, – ответил Костя с некоторым облегчением.

– Ну конечно… – согласился генерал, – много вчера выпили. Правда, закуска была хороша, – пробормотал он. – Ну да ладно, что будем делать-то? Решился или нет?..

– Я не знаю, – признался Костя. – Я никогда один в Зону не ходил. Бараско бы…

– А что Бараско?! Ред Елизарович не дойдет даже до внешней границы Полосы отчуждения! Ты думаешь, мы не пробовали? Не совали их туда?

– Кого?.. – спросил Костя, холодея и чувствуя, что его дожимают логикой.

– Сталкеров. В том числе и черных. Пятеро погибло.

– А я пройду?! – удивился Костя.

– Честно говоря, не знаю, – признался генерал и снова потянулся за бутылкой. – Но ни у кого не было и нет "анцитаура", только у тебя. Мы двух других сталкеров с "анцитауром" ищем, но не можем найти. Так что, брат, одна надежда на тебя, точнее, на твой "анцитаур", который тебя выведет. Обязательно выведет.

– А те?..

– А те шли вслепую, – терпеливо, словно уговаривая жениха не убегать со свадьбы, вздохнул генерал.

– Я тоже ему об этом говорил. – В дверях стоял одетый Бараско собственной персоной.

Был он как стеклышко – трезвый и собранный, как перед прыжком в ад. Только разило от него перегаром на три метра – хоть закусывай.

– Я у тебя носок оставил, – поведал он и для убедительности пошевелил пальцами на босой ноге.

– Поищи в углу, – сказал Костя и понял, что отступать дальше некуда, что за спиной вся страна и что все давно за него решено и он даже слово дал Лере вернуться, правда, слово давал в пьяном состоянии, но этот факт не меняет сути дела. Хорош я буду, подумал он, если начну с обмана. Она мне потом всю плешь проест. Женщины склонны к мести. Мне мама говорила. Этой мыслью он подразумевал, что готов на Лере жениться.

В это время картинка в телевизоре изменилась. Мелькнули старые фабричные корпуса из красного кирпича, стела и знакомые места, где Костя любил гулять с девушками. Был там такой ресторанчик, "Дымов и N" назывался, недалеко от клуба "Амбассадор". Место тихое, уютное. Не очень модное и потому спокойное. Из окна можно было полюбоваться и на огни Кремля, и на золотые маковки соборов. На девушек это действовало безотказно. После этого они падали в руки, как лепестки роз, нежно и покорно. Какие были вечера! – невольно вспомнил Костя.

– Да это же Софийская набережная! – закричал генерал, делая звук громче.

Бесстрастный голос репортера сообщил:

– Только что стало известно, что выброс пришелся на Москву-реку… Погибло… Беженцы… Дети… Старики… Опоры… набережная… трасса… Фалеевский переулок… Храм Софии Премудрости… в Садовниках…

Мелькнули разрушенные арки Каменного и Москворецкого мостов, старинные приземистые особнячки, огромный дом-утюг, где Костя однажды провел ночь с одной шикарной блондинкой из Большого Театра по имени Екатерина, красно-серое здание "Мосэнерго", которое вообще стояло без крыши.

– Ну, все! – резюмировал генерал. – У нас на все про все не больше трех дней. Если не вернешься к сроку, будем бомбить и стрелять ракетами к чертовой матери. Пора с этим безобразием кончать!

Он выругался, но не зло, а с натугой, словно внутри у него что-то сломалось и энергия кончилась, как у механического зайца с барабаном.

– Это же Кремль! – воскликнул пораженный Костя, не в силах оторваться от экрана.

– Ну и что?! Потом отстроим. Французы в двенадцатом взорвали все к чертовой матери. А он стоит, и мы построим еще лучше, без Дворца съездов, он в архитектуру не вписывается. Слободу на его месте возведем. Ты не против слободы?

– Не против… – машинально ответил Костя, плохо представляя, что это такое.

– Ну и хорошо, – добавил генерал с горечью и снова налил водки. – Я, по крайней мере, за слободу!

Даже Бараско был удивлен услышанным. Он ошарашенно смотрел на генерала, который как ни в чем не бывало опрокинул рюмку в большой рот. Костя хотел сказать, что трех дней мало, что могут возникнуть непредвиденные обстоятельства, но неожиданно для самого себя ляпнул:

– Я готов!

И все! Мосты сожжены! Канаты перепилены! Пути назад нет! Ой дурак, ой дурак! – подумал он, но было поздно.

– Вот это молодец!!! – обрадовался генерал Берлинский. – Вот это по-нашему, по-русски! Ай да Костя Сабуров! Ай да сукин сын! Дай я тебя обниму! Дай я тебя поцелую!

Он потянулся прямо через стол, уронив фуражку, обнял Костю так, что у того затрещали ребра, и чмокнул его почему-то, как покойника, в лоб.

– Пойдем готовиться. Вечером выход. Будем выигрывать время. Целую ночь выиграем, если поспешим.

Бараско прокомментировал:

– Вот это правильно, а то тянем кота за одно место.

* * *