Солнце слепило глаза. С деревьев падали сосульки. Зима вернется, но пока - весна.
- Марина.
Она обернулась, подождала, пока я догоню ее. Пошли рядом.
- Смотри, какое солнце.
- Да, - она зажмурилась.
Я поправил ремешок автомата.
- Слушай, а почему на Поляне ты выбрала меня?
Выстрел зеленых глаз.
- Ты не похож на других.
Марина взяла мою руку.
- Посмотри, какие тонкие у тебя пальцы - они совсем не загрубели от жизни в Джунглях.
Я невольно усмехнулся.
- Ты чего?
- Знала бы ты, сколько этими руками я пригвоздил игроков… А единственный игрок, одолевший меня, был похож на обтянутый кожей скелет…
- Расскажи, - загорелась она.
Пришлось рассказать, как мне оставили Теплую Птицу у Восточной балки.
- Наверное, игрок решил, что твари доделают начатое им, - вспоминая желтолицего, проговорил я.
- Нет, - Марина покачала головой. - Он просто пожалел тебя.
Я пожал плечами.
Весна, и правда, оказалась короткой. Небо заволокло тучами, пошел снег.
Железная дорога снова извивалась перед нами.
Почему мы не остались в доме с камином? Почему собрались и ушли?
Я сплюнул на снег: что осталось за спиной, того не существует - это и есть Закон Джунглей.
Вынырнув из лесу, к железной дороге прикорнула испещренная колдобинами автодорога, посреди которой замер фургон - черная развалюха, напоминающая оскалившую зубы тварь.
Марина свернула с насыпи.
- Ты чего?
Она не ответила, коротко махнула рукой.
На фургоне - едва заметная картинка: румяная женщина подает такому же румяному мальчику тарелку с чем-то желтым.
- Андрей, помоги.
Я обошел грузовик. Марина боролась с металлической створчатой дверью - ржавые чешуйки летели на снег из-под ладоней.
- Зачем тебе это?
- Помоги.
Я вцепился в створку.
- Погоди, Марина. Пальцы оттяпает на хрен. Отпускай!
Едва приоткрытая дверь снова захлопнулась, снег вокруг нас порыжел.
Я отлучился в лес, вернулся с толстой палкой. Марина сидела на корточках, чертя пальцем по снегу.
- Как думаешь, что там? - она кивнула на дверцу.
- Посмотрим.
Вставив рычаг в щель, надавил что было силы. Поначалу не чувствовалось ничего, кроме равнодушного сопротивления металла, но затем - щелчок, и дверь распахнулась, да так резко, что я едва успел отскочить в сторону.
Марина охнула.
Фургон был доверху набит продолговатыми ящиками, целыми и невредимыми.
Я залез внутрь и выкинул наружу один ящик. Ударившись, он распался.
- Ананасы, - воскликнула Марина.
Это слово породило всполох в моей голове: празднично накрытый стол, елка, украшенная гирляндой, включенный телевизор. Андрюшка хмуро ковыряет вилкой в тарелке, рядом с ним - Марина Львовна. Входит Галя - в руках у нее зеленая банка.
- А посмотрите, что я припасла! Ну-ка, Андрюшка, открывай!
- Открывай скорее, Андрей, - взмолилась Марина.
Достав заточку, я срезал крышку на зеленой банке: желтые кубики, залитые белесым соком.
- Какой запах!
- Держи, - я протянул банку Марине. Она отпила сока.
- Вкусно.
Взяла пальцами желтый кубик, стала есть.
Я открыл банку для себя.
Правда, вкусно. Но мясо лучше… Оно дает силы.
- Неплохо, - сказал я, отшвырнув пустую банку. - Бывшие, наверное, по праздникам это ели?
Марина наморщила лоб:
- Не знаю… Кажется, на праздник они ели свежие ананасы… Ну, то есть… Богатые ели свежие каждый день, а бедные - на праздник.
- А это тогда для кого? - я кивнул на коробки.
- А это, наверное, для бедных - на каждый день. Или, может, для путешественников - таких, как мы. Не знаю. А почему ты спрашиваешь?
- Всполох, - я замялся. - Похоже, Андрюшка открывал эти банки по праздникам.
Пару секунд Марина смотрела на меня, потом рассмеялась.
- Выходит, у тебя сегодня большой праздник.
Для нее Андрюшка и я - это одно и то же…
Тишину нарушал лишь скрип снега под ногами. Автодорога свернула в лес. Все чаще попадались КТСМ, разрушенные или уцелевшие. В чащобе замелькали остовы каких-то зданий.
Но вот тишина разрушилась, отступила перед настойчивым гулом.
Между тем мы добрели до моста. Река неторопливо гнала куда-то темную воду.
За мостом рельсы поворачивали и вдруг обрывались. Впереди, все еще на значительном расстоянии, застилая солнце, - высилась ржавая стена, оттеснившая Джунгли, уходящая за горизонт.
- Московская резервация, - прошептала всезнайка-Марина, положив руку мне на плечо.
12. Невидимые стрелы
В Малоярославце палило солнце, плавился асфальт на платформе. Молодая пара, дожидаясь электрички на Москву, кормила хлебом голубей, слетающихся отовсюду. Хлопанье крыльев, воркование.
У синего, похожего на терем, вокзала старушка продавала пирожки, но немногочисленные пассажиры, мучимые зноем, не хотели пирожков, а хотели пить.
Островцев купил в ларьке небольшую бутылку газировки и тут же выпил, наслаждаясь. Помнится, в детстве он любил лимонад и, когда мать возила его в Обнинск, просил: "Мама, купи "чебурашку". Мать сердилась:
- Потом по туалетам тебя таскай!
Но все-таки покупала.
Опустив бутылку в урну, Андрей двинулся через привокзальную площадь. Таксисты, поджидающие пассажиров у потрепанных "жигулей" и "волг", окинули ленивыми взглядами: "Нет, не поедет"; лишь один - порядку ради - окликнул: "Парень, в Медынь?".
Островцев проследовал мимо таксистов, мимо автобусной остановки, гудящей народом.
Улицы Малоярославца широки и пустынны.
Многоэтажек здесь немного и почти все - новые.
Сразу за памятником героям 1812 года - частный сектор, полукольцом огибающий центр города.
Идя по пустынной улице, где низенькие скромные домики перемежались с огороженными высокими заборами коттеджами, Островцев задумался о стремлении людей даже здесь, в ста тридцати километрах от Москвы, жить по - столичному.
За его спиной раздался рев моторов. Мимо, подняв пыль, пронеслись два тяжелых мотоцикла. Татуированные бородачи, закованные в кожаные безрукавки, за спинами - длинноногие девицы, волосы трепещут, будто флаги.
Островцев вспомнил: летом в Малоярославце проходит байкерский слет. Любители мотоциклов, природы, пива и девочек съезжаются сюда отовсюду, преимущественно из Москвы.
"Отдыхают люди", - позавидовал Андрей.
У одного из коттеджей его напугала собака, молча высунувшая из-под забора безухую морду. Залаяла, обнажая клыки.
"У, зверюга, - подумал Островцев. - Понавыводили, сволочи".
Дом Анюты прилепился у дороги к глубокой чаше оврага, дно которого - луг, изрезанный рекой. Там-то и тусуются байкеры. Неподалеку от дома церквушка - маковки сверкают на солнце.
Увидев человека, млеющая от жары дворняжка вскочила, хрипло залаяла, загремела цепью.
Андрей вошел в калитку. По тропинке - мимо кустов смородины и крыжовника - к дому, сложенному из добротных осмоленных бревен.
Надавил кнопку звонка.
За дверью раздался треск, затем - голос:
- Сейчас!
Дверь открыла женщина лет шестидесяти. Лицо широкое, глаза слегка раскосые, домашний халат открывает сильные руки в разноцветной сетке кровеносных сосудов.
- Вам кого? - спросила женщина, без любопытства рассматривая Островцева.
- Я к Анне Владимировне.
- А ее нет.
Андрей глядел на женщину, ничего не говоря и не торопясь уходить.
- Ну, пройдите, - вздохнула та. - Подождёте… Вы, наверно, с ее работы?
- Да, - соврал Андрей, переступая порог.
- Так может - передать что? Оставляйте смело - я мама ее.
- Нет, - Островцев замялся. - Мне бы лично…
Здесь было царство запахов - приятных и не очень. Андрей уловил запах шалфея, свежего огурца, петрушки, а еще кошки и картофеля в мундире.
Он опустился на лавку в углу - грубую, деревенскую. На окнах занавески с бахромой, на столе - букет полевых цветов.
Мать Анюты присела к столу. Жужжала, билась в стекло муха. Пришла кошка, растянулась на полу посреди комнаты; ходики на стене лениво тикали. Молчать стало неудобно, и Островцев собрался заговорить о погоде, но женщина опередила.
- Чаю не хотите?
- Нет, спасибо.
- Да, в такую жару лучше квас… Да вот нету квасу. Хоть бы уж дождик, что ли, пошел.
Андрей кивнул.
- Земля как камень… Огурцы завяли совсем. А вы сами откуда?
Островцев наклонился, погладил кошку, подошедшую к его ногам.
- Я на станции Родинка живу.
- О, так вам еще дальше ездить, чем Анюте, - на лице женщины мелькнуло сочувствие и вместе с тем незлобивое ехидство. - Рано, наверно, встаете?
- В пять.
- Ах-ах, - всплеснула руками женщина.
Кошка метнулась под лавку, выскочила с мышью и скрылась в чулане.
- А вы бы сняли комнату поближе.
- Дорого.
Андрею стало скучно.
- Да, дороговизна.
Залаяла собака. Женщина посмотрела в окно.
"Идет", - мелькнуло в голове Островцева, и ему стало не по себе: придется ломать комедию перед матерью Анюты.
- Идет Анна Владимировна? - спросил он.
- Не, соседка в магазин.
Андрей поднялся с лавки.
- Тогда я, пожалуй, пойду. Завтра на работе переговорим.
- А может, спуститесь на поле? Она ведь с жильцом нашим пошла этих самых байкеров смотреть.
Андрей встрепенулся.
- С жильцом?