На дне сачка поблескивали несколько зеленых капелек, будто старший научный сотрудник наловил светлячков. В защитном костюме неудобно собирать капли в пипетку, затем наносить их на cell-стекло. Островцев негромко ругался, когда пипетка, дрогнув, роняла светлячка на белую столешницу, а не в ячейку cell-стекла. Наконец, все светляки очутились в ячейках. Андрей упаковал cell-стекло в защитную пленку и положил на конвейер. Теперь - в душевую и наверх.
Он в костюме стоял под розовыми струями, думая почему-то о фильмах ужасов.
Выйдя из душевой, снял костюм, оставшись в тренировочных брюках и водолазке. Под мышками расплылись желтоватые круги. Босиком по прохладному кафелю Островцев проследовал в раздевалку. Морщась, стянул прилипшую к спине водолазку, бросил ее в корзину для мусора. Туда же - штаны. Похлопав себя по безволосой груди, Андрей нашарил на полу шлёпки и пошел к лифту.
Наверху в своем кабинете Островцев наконец-то вынул беруши и еще раз побывал в душевой, на этот раз обмыв собственное тело.
Всякий раз после Василиска, когда Андрей поднимался к себе, ему казалось, что он изменился.
Разглядывая в зеркале посеревшее лицо, старший научный сотрудник испытывал злость: кто виноват в этой серости, если не Василиск? Василиск и Невзоров… И Галя, и Анюта, и мать. Все они, каждый по-своему, виноваты.
Из-под пола доносилось приглушенное шипение. Андрею показалось: кто-то читает странный стишок:
Пастушок, не ходи босиком!
Видишь - ленты шуршат по земле?
Слышишь шепот - колышется шмель?
Чуешь скошенной запах травы?
Пастушок, не ходи босиком.
- Проклятая! - Островцев размахнулся и стукнул по своему отражению кулаком. Зеркало треснуло - из разрезанной руки пошла кровь.
- Проклятая жизнь.
Андрей опустился на пол. Он ходил босиком, не разглядел в высокой траве змею и теперь ее яд все глубже проникает в душу.
Багровая вода исчезала в решетке на полу, находя дорожки в мыльной пене.
"Что я есть? Пена! Кто-то - пенки, я - пена. Вся жизнь, как лабиринт. Лабиринт Минотавра. Лабиринт Василиска. Как выбраться? Как мне выбраться из этой ловушки?"
Натыкаясь на стены, Андрей нашел аптечку, вылил на рану полпузырька йода. Жжение отрезвило его.
- Ну и пусть, - прошептал Островцев, туго перематывая руку бинтом. - Черт с вами со всеми…
К кому он обращался, кого ненавидел, Андрей осознавал смутно. Но одно было совершенно ясно - жизнь проходит, как гроза над созревшими хлебами. Она бессмысленная и нелепая, его жизнь.
Одевшись, Островцев подошел к конвейеру, взял запечатанный конверт - сквозь танталовую фольгу мерцают светлячки. Присел к столу. Оцепенев, пару минут таращился на крошечные частицы Василиска.
В старшем научном сотруднике уже не было ни сомнений, ни раскаяния: в черепе словно сидел генерал, четко и размеренно командующий парадом. Андрей же - всего лишь солдат на этом параде.
"Фаталист" - усмехнулся Островцев и, взяв клейкую бумагу, быстро и крупно написал: "Опыт с Биоатомом (23767t по классификации UAA)".
Сжав зубами до хруста кончик карандаша, мелкими буквами: "Незавершенный".
Андрей отрезал надпись и аккуратно приклеил ее на конверт. Так, где портфель?
После того, как конверт исчез в пахнущей кожей темноте и щелкнула застежка, Островцев зажмурился, ожидая рева сигнализации, секьюрити с автоматами.
Тишь да гладь.
Нехорошо усмехнувшись, Островцев надел плащ.
Андрей взглянул на часы, удивился: оказалось, он пробыл в ОПО всего полчаса. Сонно мигали таблички "Выход" и "Будь осторожен". Здесь, в холле, змеиное шипение уже не слышно.
"А что если?"
Андрей повернул к кабинету директора.
Какой код на двери Невзорова? Андрей по собственному опыту знал, что сотрудники используют совсем простые коды. Может, и директор? Дрожащим пальцем ввел четыре ноля. Щелчка не последовало. Четыре единицы - нет. Четыре двойки - бесполезно.
В сердцах Андрей несильно ударил по двери ногой и - к его ужасу - она отворилась.
Островцев замер на пороге. Что думает мышь, видя желтеющий в мышеловке сыр?
В глубине невзоровского кабинета мерцали зеленые цифры. Едва слышно гудел кондиционер.
Твердым шагом Андрей подошел к столу директора, схватил стопку бумаг с чертежами, и кинулся прочь, на ходу запихивая бумаги в портфель.
Уже в сосновом бору, когда Островцев спешил к подходящему автобусу, в голове сверкнула мысль: если бумаги лежат так открыто, то место им, скорее всего, в туалете. Ну и пусть. До чего приятно напоследок стукнуть обидчика по скуле!
Кроме задремавшей кондукторши, в автобусе не было никого.
Обнинск клубился за окном потяжелевшим туманом. Изредка навстречу проносились полупустые маршрутки.
У магазина "Продукты" стояла закрытая на замок бочка с квасом.
"Квас хранится надежней, чем документы ЯДИ", - подумал Андрей и засмеялся. Кондукторша вздрогнула, огляделась: "Ой, уже Белкинский овраг". Подошла, строго глядя на Островцева.
- Обилечиваемся, молодой человек.
Показалась башня - макушку скрывают кучевые облака. К башне приварена лестница, кажущаяся сбоку лестницей в небо.
На остановке в салон ввалилась толпа, стало шумно, пестро, запахло духами, потом; кто-то что-то рассказывал, кто-то с кем-то спорил. Андрей, с готовностью отвлекаясь от своих мыслей, стал прислушиваться к разговору двух стариков, присевших напротив.
- И вот я ему говорю, - откашлявшись, продолжил старик в серой панаме, очевидно, начатый на остановке рассказ. - "Товарищ, говорю, жить-то, конечно, все хотят, но такой ценой жизнь себе я покупать отказываюсь". Он на слово "товарищ" прямо взбеленился - пена на губах, глаза - пятаки, орет: "Да я, тебя, падла партизанская, через мясорубку пропущу!". "Власть, - говорю, - ваша, пропускайте".
- А многие ломались, становились полицаями, - вздохнул его собеседник, человек с длинным, изможденным лицом.
- Не то слово - гестаповцам по части зверств фору давали, все старались отплатить за жизнь свою паскудную, задобрить фрицев. Знал я одного, однорукого Занько, работал на лесопилке. Пришел немец - Занько всех предал, стал убивать, насиловать, грабить…
- А вы "Сотникова" не читали? Там это самое подробно описано.
- Да где уж мне читать? - вздохнул старик в панаме и поднялся. - Ну ладно, Семен Иваныч, я пошел: Аксеново.
В электричке, рвущейся к Москве, Островцев думал про стойкого партизана. Портфель жег колена, под сердцем настойчиво копошился червь сомнения, несмотря на то, что Андрей считал сами понятия - родина, патриотизм - пережитками прошлого, атавизмом, таким же, как хвост или шесть сосков у человека.
"А старик-то остался жив", - пришло ему на ум у платформы "Победа", и это была победа над сомнениями. Как он выжил, этот стойкий партизан? Освободили свои, или, в конце концов, он уступил напору палачей? Жаль, недорассказал дед…
За окном пронеслась лента реки.
Теперь Андрей размышлял о деле: сейчас не начало девяностых, когда ученые, прихватив по возможности секреты отечества, драпали в Америку. Времена кувыркнулись на триста шестьдесят градусов, и никто никому не нужен, даже тащи он на плечах атомную бомбу…
Атомная бомба не заинтересует америкосов… Но 23767t - это не атомная бомба.
"Станция Сколково. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Очаково".
О, черт! Контролеры.
Островцев вскочил и метнулся к тамбуру. Контролерша с разноцветной бляхой на груди преградила путь:
- Куда намылился?
- Курить.
Андрей протиснулся мимо.
- "Кур-и-ить" Знаю я… Взрослый мужик, а бегает! Ладно студенты, еще можно понять.
Андрей прошел в тамбур, оттуда - в соседний вагон. Слегка пошатываясь - вперед, подальше от контроля. Ему казалось, что люди, сидящие на лавках, смотрят на него с презрением.
Андрей не замечал, что многие поднимались и следовали вереницей за ним. Пройдя три вагона, Островцев остановился в тамбуре и, оглянувшись, обрадовался: зайцев много.
- Ну, где они? - тревожный шепот.
- Да вроде в четвертом.
- До Очакова дотянем…
- Быстро идут…
- Придется перебегать.
- Да уж…
"Очаково. Следующая - Матвеевская".
Увлекаемый толпой, Островцев выплыл из вагона и понесся по перрону к голове электрички. Рядом бежали студенты, рабочие, дачники.
Зайцам повезло - двери закрылись, когда они уже погрузились в безопасный вагон.
Андрей уселся на сиденье и вздохнул с облегчением.
Теперь до Киевского можно наслаждаться покоем.
Андрей редко бывал в Москве, и всегда она начиналась для него с Киевского вокзала, с металлической крыши-арки. Не верилось, что арка создана людьми. Нет, конечно, - ее построили великаны, легко гнущие арматуру и, как пушинки, поднимающие куски железа.
Нельзя сказать, чтоб Островцев любил этот странный город, разросшийся во все стороны. Город шума, суеты, денег, ласковых мошенников и злых пророков.
Непрерывный гул размягчает мозг, постоянная тревога за карманы портит карму… Провинциал ошалело бродит по улицам, толкая прохожих и рискуя попасть под машину.
Некоторые зайцы прыгали через турникеты, кое-кто спускался на железнодорожные пути и обходил вокзал стороной. Андрей присоединился к последним, так как прыгать в плаще неудобно.
В подземном переходе порадовался, что ему не надо соваться в переполненное метро. Купив в автомате телефонную карту, Островцев протолкался через пышущую жаром толпу и побрел в сторону площади Европы.