Андрей мотнул головой, замычал, надевая треснувшие очки. Из разбитого носа на белый кафель капала кровь.
- Идите, Островцев, - разрешил Невзоров, глядя, как Андрей поднимается с пола. - Идите и подумайте над нашим разговором. Хорошенько подумайте.
- Я подумаю, Александр Игоревич, - пробормотал Андрей и вышел из кабинета директора.
Голова гудела, как бубен шамана, мысли свернулись в бесформенный комок. Он словно побывал в дурацком фильме либо в глупом сне: только что хотел набить морду директору, а в итоге сам оказался с набитой мордой.
Болезненный смех сотряс Островцева.
"Бред! Просто бред!"
В коридоре никого не было. Прошмыгнув в уборную, Андрей смыл с лица кровь. Скомкал перепачканный халат, бросил в урну.
Сжимая челюсти, Островцев добрел до ОПО.
"Десять тысяч долларов", - сказала в электричке Анюта.
Зачем ей столько? А впрочем, не все ли равно - ей нужны деньги, и ему нужны деньги, всем нужны деньги.
"Они следили за мной. Как за крысой. За крысой! Что же это за организация?".
Андрей присел к столу. На часах - 14.00. Как время пролетело!
"Ничего, мы что-нибудь придумаем. Что-нибудь придумаем".
Островцев взглянул на плотные полки с результатами опытов и в голове почему-то возникли виды Парижа, Нью-Йорка, еще каких-то городов, увиденных по телевизору и на картинках в журналах.
"Придумаем… Завтра".
Змеиное шипение из-под пола, казалось, одобряло его.
Андрей взял портфель и поднялся.
Из столовой доносился запах жаркого, но Островцев, даже не подумав об ужине, проследовал к раздевалке. Натянул плащ и, слегка согнувшись, двинулся к лифту. Рабочий день для него закончился.
В вечернем сумраке подходящая к платформе электричка казалась зеленой гусеницей. Анюта, видимо, устала: не болтала, не лезла целоваться. Сидела на лавке, щелкала семечки. В автобусе она спросила, что у Андрея с лицом; он соврал, что упал с лестницы.
Распахнулись двери, выпустив потный, усталый люд. Когда толпа схлынула и немногочисленные пассажиры стали заходить в поезд, Анюта поднялась, пряча семечки в сумку.
- Пошли, что ли. А то до ночи останемся.
Они последними вошли в электричку. Двери захлопнулись.
"Следующая станция - Малоярославец", - объявило радио.
- Ты смотри-ка, - удивилась Анюта. - В Шемякино, что ли не остановится?
В вагоне было совсем мало народу: две женщины и мужчина впереди, да спал на лавке бомж.
Радио соврало: электричка остановилась в Шемякино, но вряд ли кто-нибудь вошел в вагон с темного полустанка.
- Анюта.
- Ну?
- Зачем тебе десять тысяч?
Анюта помолчала, прислушиваясь к стуку колес, наконец, будто нехотя, сказала:
- Я беременна. Кажется…
Чего-то подобного Андрей и ожидал. Он вздохнул, глядя на проносящийся за окном лесок.
- Если ты не хочешь, то не надо, - сердито сказала Анюта.
- А? - встрепенулся Андрей. - Нет-нет, что ты! Деньги будут.
Она улыбнулась:
- А своей ты скажешь?
- Скажу, - соврал Андрей.
"Малоярославец. Следующая остановка Ерденево".
- Ну, до завтра!
Анютин поцелуй вкусно пах семечками.
Она вышла из вагона, пройдя под фонарем, помахала Андрею рукой. Островцев подумал: как странно, что именно эта женщина, в сущности, совершенно ему чужая, носит в себе его ребенка.
Кроме Андрея и бомжа в вагоне никого не было. А может, не только в вагоне, но и во всем поезде?
Островцев смотрел на свое отражение в черном стекле и ни о чем не думал. Хотелось спать, но, боясь пропустить свою станцию, он тер глаза, зевал.
"Следующая станция - Родинка" - прохрипел динамик.
Андрей поднялся, прошел в тамбур. Бомж спал на лавке, раскинув в стороны обутые в раздавленные ботинки ноги. Вспомнилась похожая ночь, только зимняя. Островцев ехал тогда домой и тоже на лавке спал бомж. Кажется, в Малоярославце в электричку заскочили трое молодчиков и с криками принялись избивать бомжа ногами. Андрей ясно вспомнил свой собственный ужас и омерзение: он не посмел вмешаться, сидел, внутренне содрогаясь при каждом ударе по опустившемуся, безобразному, но человеческому телу. Молодчики выскочили на следующей станции, Островцев перешел в другой вагон, не в силах осознавать, что рядом лежит бездыханное окровавленное тело.
Родинка едва светилась во мгле. С пригорка Андрей привычно отыскал глазами свой дом: в окнах, конечно, горит свет.
- Галя! Андрюшка приехал! - глухо крикнула Марина Львовна.
Андрей оставил портфель в прихожей, повесил на гвоздь плащ, и, разувшись, прошел в дом. Из кухни вышла Галя. Зеленоватые глаза смотрят тревожно. Заметила, конечно, следы невзоровских кулаков. Но матери она ничего не скажет - не станет тревожить.
- Андрюшка, как работа? - голос Марины Львовны донесся из спальни.
- Все хорошо, мама, спи.
Галя спросила про ужин.
- Поужинал на работе, - соврал Островцев. - Устал сильно…
- Ну еще бы, - заворочалась в темноте Марина Львовна. - Целый день…
Андрей прошел в комнату, быстро разделся, лег. Прохлада постели была приятна. В открытую форточку проникал сладковатый цветочный запах.
Негромко, как бы извиняясь, постучав посудой на кухне, пришла Галя. Медленно разделась. Андрей даже с закрытыми глазами видел ее некрасивое, преждевременно состарившееся тело, пожухшее, бесплодное.
"Пустоцвет", - так иногда его мать называет жену.
- Андрюшка, - услышал он шепот и, хотя ждал, знал, что он последует, слегка вздрогнул под тонким одеялом. - Андрюшка, что у тебя с лицом?
- Отстань, - пробурчал Островцев, переворачиваясь на другой бок.
Галя умолкла, но минуты через две снова зашептала - горячо, со слезой:
- Кто это тебя, Андрюшка? Ну, скажи!
- Отстань, я спать хочу!
- Тише, - испугалась Галя. - Марина Львовна услышит!
Но Островцева уже ни о чем не надо было предупреждать: словно в зыбучие пески, он провалился в сон, а женщина рядом с ним еще долго не спала, время от времени приподнималась на постели и заглядывала в побитое лицо старшего научного сотрудника.
9. Любовники
Лес притих, как рать, поднявшаяся на бой.
Шли молча.
Я думал о своих всполохах. Островцев противен мне; противны обе его женщины, его работа и вообще весь его мир. Мир мелкий, мертвый… Все эти люди - Андрей, Галя, Анюта, Смолов, Невзоров - мертвецы, но они умерли задолго до Дня Гнева. И все-таки мне интересно…
Я хмыкнул, вспомнив, как Невзоров избил Андрюшку.
- Ты чего? - обернулась Марина.
- Да так, вспомнил кое-что.
В зеленых глазах сверкнуло любопытство.
- А я думала, ты больше не видишь всполохов.
- Вижу, и с тех пор, как повстречал тебя, гораздо чаще.
- Расскажи.
- Да что там рассказывать…
Марина пожала плечами.
- Твое дело.
В самом деле, почему бы не поделиться с ней своими всполохами? Дело давнее, дело темное…
Я ускорил шаг и, догнав девушку, пошел рядом.
- В общем, это связано с Обнинском. Всполохи говорят, что когда-то я там работал…
Она слушала, не перебивая.
Когда я закончил свой рассказ (почему-то выключив из него Анюту), пошел снег. Сквозь снежинки я смотрел на Марину: что она скажет? Но девушка шла молча, время от времени стирая с лица мокрый снег.
- Надо искать убежище, - сказал я, взглянув на небо.
- Андрей, а ведь там была еще одна женщина.
Я вздрогнул.
- Признайся.
Марина схватила меня за рукав куртки.
- Да, была… Но… как ты узнала?
Марина засмеялась.
- Это секрет. Она хорошая была?
- Хорошая?
- Ну, добрая, красивая?
- Нет, не хорошая.
Зеленые глаза обдали холодком.
- Андрюшке твоему нравилась.
- Так Андрюшка - это не я.
Она отпустила мой рукав.
Солнце, зашторенное метелью, казалось блеклым пятном и все сильнее вытягивалось вдоль горизонта. Мало-помалу оно начало краснеть. Стрелки вряд ли простят нам угон вертушки, но пока можно не волноваться: погоня в такую погоду невозможна.
Одно плохо: снег мокро всхлипывает под подошвами, и на нем остаются синеватые следы. Две цепочки следов.
Что-то давненько не видать игроков… С одной стороны, это хорошо - махать заточкой кому охота; с другой - странно. Нет игроков, нет стрелков, нет тварей. А кто есть?
Джунгли приучают к тому, что жизнь - это всего лишь бег от смерти. Рано или поздно к нему привыкаешь и забываешь о том, что бежишь. Ноги-руки крепки, котелок варит - удрал, обманул, выиграл - прожил день. Нет - ну что ж…
Однако путешествие с Мариной не казалось мне бегом. Это - путь к цели. Какой цели? Не знаю… И Марина, конечно, не знает.
Губы пересохли - на ходу я схватил снега, пожевал. Холодные струйки побежали по горлу.
Я совсем не чувствовал усталости. Не верилось, что не так давно рухнул наземь с двадцатиметровой высоты.