На юте раздался рёв капитана, тут же продублированный рожком боцмана. Топот матросских башмаков, громкие команды и вновь звуки рожка. Корабль ожил, его команда приступила к работе с парусами, уборке и починке такелажа. Стрельцы радостно загомонили и толпой повалили на палубу. Мы с князем, боярином, духовенством и дядькой Пантелеймоном тоже выбрались из затхлости закрытого помещения на свежий ветер океанского простора. Матросы суетились на мачтах. На мой неискушённый взгляд серьёзных поломок не было. Наш кораблик походил на вышедшего из боя воина, потрёпанного, уставшего, но избежавшего тяжёлых ран и увечий. И это искренне радовало!
Стрельцы тоже стали наводить порядок в своём помещении, подключились к уборке на палубе, а мы с князем поднялись на мостик. Нелегко было, видимо, капитану. Осунувшееся лицо, запавшие воспалённые глаза, растрёпанная одежда. И кусок сухаря в руке, поспешно спрятанный в карман, когда нас увидел. Рядом с ним был и дон Педро, державший в руках астролябию. Что это за прибор и для чего служит, я уже знал, а вот как с ним работать – ещё нет. Вид у помощника капитана тоже был не ахти. Да, устали доны, вымотались. И хоть я понимал, что меня никто на вахту в шторм не поставил бы, чувство неловкости от того, что они работали, а я, почти мореходец, отсиживался в кубрике, начало потихоньку грызть мою совесть.
– Капитан, разрешите заступить на вахту, – произнёс я. Тот посмотрел на меня красными от недосыпания глазами и кивнул головой. Потом окинул взглядом океанские волны, мачты, частично зарифленные паруса и, снова кивнув, произнёс:
– Разрешаю. Дождусь доклада боцмана и пойду отсыпаться. Дон Педро, ты тоже, только определи наше местоположение и проложи курс.
– Широту я определил, – отозвался помощник капитана, пряча в футляр астролябию. – Вовремя солнце выглянуло. Сейчас схожу в каюту, посмотрю таблицы и скажу, где мы находимся.
С этими словами дон Педро покинул квартердек, а я, копируя капитана, осмотрел океан, мачты, паруса и палубу. По компасу узнал курс, заданный капитаном. Послюнявил палец и, подняв его вверх, определил направление ветра. На мостик взбежал боцман.
– Капитан, в трюме воды на две ладони, помпы работают, – начал он доклад. – На левой скуле форпика разошлась обшивка. Плотник занялся, конопатит и, как всегда, богохульствует на весь корабль. Умер матрос Маноло. Вроде чем-то придавило. Я приказал зашить его в кусок парусины и вынести на палубу. У нас нет священника, но я знаю пару молитв, правда, они не очень подходят для похорон.
Капитан, тяжко вздохнул и перекрестился. Следом за ним перекрестились и остальные, находившиеся рядом.
– Я сам прочту заупокойную молитву. Дело, к сожалению, знакомое, – пробурчал дон Мигель и, тяжело переставляя ноги, спустился на палубу. Вместе с ним ушёл и боцман. На мостике остались двое рулевых, я и князь. Мы уселись на разножки – раскладные х-образные табуреты с парусиновым сиденьем. Князь смотрел в зрительную трубу, оставленную мне, как вахтенному офицеру, капитаном перед уходом. Волны успокаивались, ветер дул ровно.
– Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет. Он бежит себе в волнах на раздутых парусах! – продекламировал я знакомые с детства строчки.
– Пушки с берега палят, кораблю пристать велят, – подхватил князь, замолчал, потом вздохнул и произнёс:
– Разбередил ты своим появлением мне душу. Я прежнюю жизнь уже почти совсем забыл. Да и вспоминать-то толком нечего было. Я ведь сюда совсем ещё пацаном попал, я тебе говорил уже. Это здесь пятнадцать лет – возраст воина, а там, – князь кивнул головой куда-то в пространство, – всё ещё ребёнка. И отношение соответствующее. Так что мне ностальгировать некогда было. Вживание и выживание. Сбор информации и правильное её применение для, опять-таки, выживания и обретения достойного положения в обществе. И вот мне уже шестьдесят один год, я князь Северский. У меня дочь и сын в Аргентине, Аграфена и Василий. Ещё дочь на Руси осталась, Ирина, замуж вышла. Их мать, царствие ей небесное, я любил и уважал, но сам схоронить не смог, в походе был.
Князь поднялся с разножки, прошёлся, заложив руки за спину. Постоял у перил, глядя на океан. Я тоже встал, проверил по компасу курс и снова сел. Рулевые, не понимавшие русского языка, не обращали на нас внимания и тоже о чём-то беседовали.
– Я ведь хотел сразу, как Груню замуж отдал, вместе со всей семьёй и испанскими родственниками в Аргентину уехать. Корабли снаряжал, серебра много вложил. Гранд Адолфо Керро Санчес Гомес де Агилар, это отец моего зятя, от короля испанского Филиппа приказ получил со всем своим родом удалиться в изгнание, в заброшенную ещё пятьдесят лет назад колонию "за морем", как они выражаются. Правда, назначил король его наместником. Должность высокая, но наместничать придётся в дикой и нищей земле. Насколько я знаю, золота в той Аргентине нет, да и серебра не густо. А не будет от наместника в королевскую казну поступлений этих металлов, не будет и помощи от короля. Земли много, людей мало. Индейцы воинственны, один раз они тот Буэнос-Айрес уже сожгли. И как ещё родственники встретят, я ведь деловых способностей гранда Адолфо не знаю. Да и за детей волнуюсь. Проблемы, одни проблемы и тяжкий труд ждут нас там.
– Не кручинься ты так, Андрей Михалович, – сказал я. – Забыл, что меня к вам сам Всевышний послал? Хорошо я знаю этот материк, хотя только по книгам и фильмам. Но всё же! И золото найдём, есть его там немного, но нам на обустройство и первое время, пока сельское хозяйство не поднимем, хватит. Только на территорию Уругвая с Парагваем лезть придётся, а там уже хозяева есть – местные народы. Да и пришлые живут. Город Асунсьон в Парагвае в 1537 году построили. А Буэнос-Айрес тот уже как десять лет отстроен заново. Его в 1580 некто Хуан де Гараи восстановил. Спустился под парусом вниз по реке Парана от Асунсьона и отстроил разрушенное индейцами заново. Назвал город Сиюдад де ла Сантисима Тринидад у Пуэрто де Санта Мария дель Буен Аире – "Город Самой святой Троицы и Порт Святой Марии Справедливых Ветров". Так что, не в чистое поле приедем.
Я поднялся с разножки и подошёл к компасу. Ветер, до этого дувший галфвинд, за время нашей беседы стал меняться на бакштаг. Требовалось переставить паруса и подправить курс судна. Я подал необходимые команды, матросы взлетели на мачты, рулевые навалились на колдершток. Корабль чуть изменил курс и резво заскользил по успокоившимся волнам. Хороший относительно ветра курс – бакштаг. На нём парусное судно развивает наибольшую скорость. А мне не терпелось поскорее добраться до пункта назначения. Да и на земле у меня было больше степеней свободы, чем на воде. Засиделся я на кораблике этом!
Мы с князем были так увлечены беседой, что пропустили церемонию похорон неизвестного нам матроса Маноло, не заметили и ухода с палубы капитана с помощником. Уж больно животрепещущие вопросы обсуждались! Дождавшись доклада боцмана о завершении манёвра, я вновь уселся на разножку, думая продолжить разговор с князем, но тут на мостик поднялся Пантелеймон, неся в обеих руках по котелку с чем-то ужасно вкусно пахнувшим.
Передав нам котелки, дядька стал докладывать:
– Вот, Фома кашу сварил, с салом. Всех накормит теперь, и наших, и испанцев вместе с капитаном. Он теперь один кашевар остался на корабле. Помер ихний-то в шторм, вот только что похоронили.
Мы с князем переглянулись и синхронно перекрестились. Потом взялись за ложки и быстро опростали почему-то оказавшиеся досадно маленькими ёмкости. Облизав ложку и спрятав её в чехол, я произнёс:
– Жить – хорошо!
– А хорошо жить – ещё лучше! – подхватил князь.
– Вот об этом, ваша светлость, я и хотел бы продолжить нашу беседу.
Настроение после котелка каши у меня стало гораздо лучше. Проверил курс, чуть подправил, а мысли уже далеко. Солнышко светит, кораблик резво бежит, матрос с мачты, с марса, что-то орёт…Что орёт?!
– Боцман! – рявкнул я. – Что там? Доклад, живо!
– Марсовый заметил прямо по курсу какой-то корабль!
– Срочный доклад капитану. Свистать "все наверх!", тревога!
Заверещал рожок боцмана, из нижнего дека шустро стали выскакивать матросы. Князь, как молодой, через ступеньки спрыгнул на палубу и прокричал:
– Стрельцы, к оружию!
На верхнюю палубу выскочили капитан с помощником. Были они только в длинных, видимо ночных, рубашках и колпаках, похожих на шапочку-чулок Санта Клауса. Увидев эту картину, я не смог удержать улыбки. Не выспавшийся капитан, увидев её на моём лице, вдруг топнул необутой ногой и проорал:
– Улыбается! Он ещё и улыбается! Взбаламутил весь корабль и улыбается!
Вот далась ему моя улыбка. Что я сделал не правильно? Сам же говорил, что, пока не разглядел флаг, все враги и надо принять меры. Я меры принял: объявил тревогу и доложил вышестоящему начальнику. Что не так, ёкарный бабай?!
Последнюю фразу я, кажется, произнёс вслух. Капитан вдруг замолчал, перебросился фразами с боцманом и ушёл с палубы. Я был в недоумении. Так прав я иль не прав?
Через десять минут на палубе вновь появились капитан и дон Педро, но уже полностью одетые и со шпагами на поясах.
– Дон Илья, – крикнул капитан, – прошу за мной. И трубу захвати.
Держа в руке тубус со зрительным прибором, я горохом ссыпался с квартердека. Быстрым шагом мы вчетвером, четвёртым был боцман, проследовали на полубак, где капитан, приложив трубу к глазу, долго всматривался в неясную точку на горизонте. Потом передал прибор помощнику, а сам пристально посмотрел на паруса, что-то прикидывая. Потом снова взял трубу, коротко в неё глянул и, передав мне, сказал: