Прозоров Александр Дмитриевич - Царская дыба стр 31.

– Чужак, чужак! – поддакнули окружающие деревья и принялись хлестать человека ветвями. Росин попытался прикрыть лицо руками, но дуб вытянут из земли толстый, похожий на бычий кнут корень и с громким щелчком ударил гостя так, что удар пробил и доспех, и поддоспешник, и остро отдался в груди. Второй удар обрушился на ноги, и Косте показалось, что они переломаны, раздроблены, перестали существовать. Корень стал подниматься для нового удара, и человек, загребая землю руками, попытался отползти в сторону. К его удивлению, Росину удалось подняться сперва на четвереньки, потом и на ноги. Он отбежал в сторону, но и тут деревья, угрожающе покачиваясь, начали приговаривать: – Чужак, чужак, чужак, – и тянуть из земли свои корни.

Подгоняемый непрерывными ударами, Костя бежал, падая и вставая, всю ночь, и день, и еще ночь, пока неожиданно не оказался на открытом пространстве – и бесконечная пытка не оборвалась. Его разум оказался еще способен испытать нечто, похожее на удивление – и он удивился тому, что на поляне собрался почти целиком весь отряд ушедших в набег витязей, выглядящих так, словно их пропустили через мясорубку. Удивился тому, что стоящий на краю поляны замок ему странным образом знаком. Но тут последние силы в истерзанном теле иссякли, и он рухнул среди своих друзей лицом вниз.

* * *

В общем-то, зрелище того, как окровавленные русские храбрецы сами со всех ног выскакивают из леса и падают оземь у его замка дерптскому епископу понравилось. Поначалу они выскакивали по одному, потом по двое, затем непрерывной чередой. Однако вскоре поток начал иссякать, и правитель понял, что прибежали все.

Он спустился вниз, позвав с собой как раз вернувшегося от Сапиметки Фрола, вышел из замка. Анчутки в это время подносили и скидывали у ворот вооружение налетчиков, и священник с усмешкой услышал как екнул за спиной его главный телохранитель. Однако Фрол был достаточно храбр, на и навидался на службе всякого, а потому в бега не ударился, всего лишь спрятавшись за спину господина и мелко крестясь.

Правитель прошел вдоль тяжело дышащих, изможденных людей, и понял, что триумф его безнадежно испорчен – побежденные находились в таком состоянии, что просто не осознавали своего ничтожества и своего поражения. Убей их – только обрадуются, поскольку смерть принесет им долгожданный отдых. Пытай – они слишком истерзаны, чтобы лишняя боль вызвала достаточный в качестве наказания страх.

Он нашел певунью в разодранном в клочья платье, поднял за плечи, жалостливо покачал головой:

– Эк тебя… Ладно, сейчас станет легче.

– Мой господин, – узнав епископа, прошептала Инга и облегченно улыбнулась. – Вы нашли меня…

– Фрол! – щелкнул пальцами правитель. – Согрейте кадку воды, и мою постель, приготовьте чистые тряпицы. Затопите в малом зале камин. Всех остальных – в подвал. Оружие соберите, да отдельно бросьте. Посмотреть хочу, чем воевали вороги.

– Всех вместе согнать, господин епископ? Али баб… – Фрол откровенно ухмыльнулся. – Али баб отдельно?

– Баб? – правитель еще раз окинул взглядом лежащих пленников, и увидел только одну. – Девку ко мне в подвал. На Андреевский крест привязать.

– Слушаюсь, господин епископ.

Встреча со своим повелителем придала Инге немного сил, и она смогла дойти до малого зала своими ногами, лишь немного опираясь на руку священника. Однако, стоило ее телу погрузиться в теплую воду кадки для купания, как глаза тут же сомкнулись, и она заснула.

Дерптский епископ приказал позвать замковых прачек, и они с предельной осторожностью отмыли девушку от крови, замыли рады и кровоподтеки и перенесли ее в постель. Стало ясно, что ни сегодня, ни завтра она не сможет ни петь, ни даже ходить. Прочие пленники находились в не лучшем состоянии, и о допросах или развлечениях с ними на ближайшие дни стоило забыть.

Да и какие тут могут быть развлечения с пленниками? Ни ямы с крокодилами нет, ни цепных тигров. Ни даже камеры со змеями, в которых обреченные часами скребут ногтями стенку, стремясь забраться повыше от ядовитых тварей, или сутками стоят на одной ноге в окружении гибких тел, боясь на кого-нибудь наступить.

Впрочем, бывают и более утонченные способы времяпровождения. Например, беседовать с посаженным на кол раджой о красоте весенних цветов, обещая за каждый неучтивый ответ сажать рядом на колышек по его ребенку. Или расспрашивать у раздавливаемого камнями, что он видит и чувствует, вступая в царство мертвых. Благодаря этим тщательным научным изысканиям его монахами даже была написана великая – можно не бояться этого слова – "Книга Мертвых". А смерть многих обреченных оказалась далеко не напрасной, послужив средством постижения неизвестного, подвигнув развитие науки. Интересно, уцелела ли она, эта книга? Или смыта беспощадными потоками времени?

Дерптский епископ вздохнул: приключение, начавшееся, как неприятность, продолжившееся напряженным преследованием и закончившееся безусловной победой осталось позади. Давненько он так не взбадривал свою кровь! Разве войну начать? Но война – это совсем другое. Это большие армии, неожиданные удары, крупные сражения, где можно потерять свое тело. Нет, с маленьким приключением, охотой на отрядик, неспособный дотянуться до него через головы сотен воинов, подобную опасность не сравнить. Вот разве просто охоту организовать…

Но пока в распоряжении правителя имелись только вино и вытянувшая вдоль подноса грустную мордочку, целиком запеченная лань.

Глава 8
Ниточка

– Все-таки, ты диво, как хороша, Инга, – с улыбкой покачал головой епископ, и привлек ее к себе, посадив на колени. Провел костяшками полусогнутых пальцев по виску, поправляя локон, поморщился, обнаружив там все еще не заросшую ссадину.

– Что? – моментально почувствовала перемену его настроения певица. – Что там?

– Ничего, – он прикоснулся губами к ее виску, потом глазу, щеке, прильнул к губам. – Ты удивительно прекрасна, Инга.

– Мой господин, – немного отодвинулась она и облизнула пересохшие губы. – Мой господин, вы не станете казнить моих друзей? Они ведь не знали, что я нахожусь здесь добровольно. Они хотели спасти меня их плена.

– Казнить? – пожал плечами священник. – Хорошо, если ты этого просишь, то не стану. Их можно продать туркам или французам в рабство, можно оставить сидеть в подвале, можно отдать на суд Ордену.

– А отпустить нельзя?

– Отпустить? – дерптский епископ рассмеялся. – После того, как они разграбили замок и убили многих моих кшатриев? Если их отпустить, то увидев безнаказанность твоих друзей, это захочется сделать кому-нибудь еще. Должно пройти хотя бы несколько лет, прежде чем смертные забудут их преступление.

– Несколько лет, – вздохнула девушка. – Как долго…

Хозяин замка, глядя на нее, тоже покачал головой: какая чудесная игрушка! Какой голос, какая красота… Такие рождаются раз в тысячу лет. Что станет с ней через полтора месяца, когда по договору его право на это тело истечет, и он на два года снова станет покорным рабом? Что станет с обитателями подвала или пыточной камеры он примерно представлял. Но что станет с ней?

– Спой мне, Инга, – попросил он.

– Спою, – она поднялась, скинула с плеч платок и закружилась в танце:

Гаснет в зале свет и снова
Я смотрю на сцену отрешенно
Рук волшебный всплеск – и снова
Замер целый мир заворожено
Вы так высоко парите,
Здесь, внизу меня не замечая
Но я к вам пришла, простите,
Потому, что только вас люблю…

Под чудесные слова еще не родившегося Резника она плыла по залу, гибкими пальцами распуская шнуровку корсажа, позволяя падать пышным юбкам и раскрываться лифам. Когда последний куплет угас, она замерла перед креслом, обнаженная и смущенная:

– Я все еще некрасивая, да? В синяках и ссадинах?

Против этого смущения и самоотдачи было трудно устоять, и священник поднялся с кресла, расстегивая крючки колета, а потом обнял сказочную певунью и опустил ее на густую медвежью шкуру.

Она оказалась так счастлива его вниманию и близости, что на этот раз он совершенно забыл о своем удовольствии, упиваясь ее эмоциями и ее наслаждением. А когда Инга затихла, снова вспомнил о том, что эта женщина на свете не одна такая, что должны быть еще чистые и красивые существа. Интересно, насколько они отличаются от певицы?

Он осторожно вытянул руку у девушки из-под головы, поднялся, оделся, спустился в подвал и остановился перед пленницей, привязанной к широко расставленным перекладинам андреевского креста. Взял с полки над очагом запасной факел, зажег его в жаровне, осветил несчастную получше. Разумеется, никому и в голову не пришло ни помыть ее, ни переодеть. За прошедшую неделю часть кровяных потеков на ее теле отсохла и теперь свисала лохмотьями, разодранная едва ли не на ленты и лоскутки одежда также частью свисала, частью настолько пропиталась кровью и прикипела к телу, что казалась с ним единым целым. Картина получалась столь ужасающая, что придумать и нарисовать подобное оказался не способен ни один художник и ни один проповедник – хотя святые книги всех веков горазды описывать самые непереносимые ужасы. Волосы тоже слиплись и теперь напоминали застывших от холода змей, разлегшихся у нее на плечах и груди.

Хозяин замка занес было руку, чтобы коснуться соска – и тут же опустил. Никакого чувства, кроме отвращения пленница у него не вызывала. Даже замковые прачки или лоснящиеся дерптские горожанки не порождали в душе такого чувства отторжения.