Прозоров Александр Дмитриевич - Царская дыба стр 28.

Опричник испуганно отдернул руку и перекрестился. А Костя заметался вдоль стола мимо удивленных одноклубников, прослушавших половину его разговора. В затуманенном вином сознании возникали и тут же рушились планы один фантастичнее другого, но с каждым разом Росину становилось все яснее, что фогтий прав: останавливать холеру им нечем. Ее и в двадцатом веке с трудом гасили, а уж сейчас…

– Семен Прокофьевич, – резко остановился он. – А иностранцев у нас на границе ловить сподручно? Ну, подержать их месяцок в карантине, чтобы заразу какую не привезли?

– Так больных, Константин Андреевич, и так не пущают.

– Больных мало, – мотнул головой Росин. – Здоровых нельзя. Какой у холеры инкубационный период? Блин, не помню!

– Что-то типа недели, – почесал в затылке Андрей.

– Неделя… Ладно, пусть две. – Росин снова остановился перед опричником. – Всех иностранцев, на Русь приезжающих, нужно на границе останавливать, и под замок на две недели сажать. Обязательно! Если не заболеют за это время – отпускать. И так до первых холодов.

Фогтий что-то неразборчиво пробормотал, всхрапнул и медленно завалился набок.

– Как можно, боярин? – пожал плечами Зализа. – То ж купцы, посольские люди, бояре едут. Почто их под стражу сажать?

– Что бы холеру не провезли! – Росин сжал и отпустил кулаки. – Тайно чтобы не привезли, понял?

– Как можно бич Божий тайком, ако золотой за щекой, протащить? – недоверчиво покачал головой Зализа. – Не дело говоришь, боярен. Где же это видано?

– Я, я знаю, Семен Прокофьевич, – ударил себя в грудь Костя. – Ты мне поверь просто. Лето подступает, жара скоро встанет, поздно может быть. Нужно до середины лета все сделать, до самого пекла.

– Все в руке Божьей, Константин Алексеевич, – широко перекрестился опричник. – Милостью его живем, он мора не попустит.

– Да ты чего, Семен Прокофьевич? – не поверил своим ушам Росин. – Холера ведь! Ты хочешь, чтобы в Москве холера была?

– Господь не допустит, боярин Константин, – опять перекрестился Зализа. – Что ты такое говоришь?!

– Да не Господь, люди допустить не должны! Люди! Ну, Семен Прокофьевич, ты хочешь, чтобы царь умер?

– Да ты что, боярин!!! – Зализа повысил голос и изменился в лице. – Речи охальные ведешь…

– А ведь может, – Росин понял, что попал в больную точку и решил давить ее до конца. – Может царь умереть. Знаю я, что против него вся эта мерзость придумана, для его уничтожения лазутчика подбирают…

– Нислав! – во всю глотку рявкнул Зализа. – Сюда!

– А?! – бывший патрульный милиционер, сбивая по дороге столы, ринулся на призыв командира.

– Верно ли говоришь, Константин Андреевич, – пересохшим, как присыпанная из печки зола, голосом переспросил Зализа. – Верно ли, что крамола тебе известна, супротив государя нашего Ивана Васильевича затеянная?

Росин понял, что перегнул палку, и хмель из его головы улетучился в считанные мгновения.

– Верно ли… – не дождавшись ответа, начал повторять вопрос опричник.

– Да вы чего, ребята? – первой спохватилась Юля. – Мало ли, что спьяну человек сболтнул? Да пошутил он!

– Да правда, не надо так сразу… Всерьез-то… – послышались с разных сторон другие голоса, и даже боярин Батов, приблизившись к государеву человеку, успокаивающе положил руку ему на плечо: – Полно тебе, Семен Прокофьевич…

– Да… – в нарастающем гомоне никто не понял, что короткую фразу из двух звуков произнес Росин, и ему пришлось повторить: – Да, ведомо мне о крамоле. Знаю!

В зале повисла тишина всеобщего ошеломления. Первым пришел в себя опричник, и закончил свой так и не отданный приказ:

– Нислав, отныне боярин Константин Андреевич под стражей. Доглядывай за ним, ибо головой отвечаешь. Сбирайтесь в дорогу, бояре. Ныне дело государево у нас, а оно спешки требует. Выступаем немедля.

* * *

До замка дерптский епископ домчал за два часа, бросил повод взмыленного, загнанного едва не насмерть коня новому привратнику, взятому начетником из молодых сервов, стремительно поднялся в малую залу, с яростью метнул в стену серебряный колокольчик стоявший на столе рядом с высоким и тонкогорлым, чем-то похожим на лебедя, кувшином. Пока покатывающийся по полу сладкоголосый звонок издавал жалобно-удивленный перезвон, правитель сбежал вниз, в пыточную, перехватил с верстака широкий нож для снятия кожи, кроваво блеснувший в темно-красном свете жаровни, так же торопливо поднялся наверх.

– Вы меня звали господин епископ? – Служка стоял уже здесь, зябко кутаясь в коротковатую рясу.

– Да, – хозяин замка подступил к нему, сжимая в правом, крепко сжатом кулаке нож, указательным пальцем левой руки приподнял мальчишке подбородок.

Служка мгновенно посерел, став похожим на древние каменные стены, но правитель всего лишь покачал за подбородок его голову из стороны в сторону, вглядываясь в лицо.

– Родинки на теле есть?

– Д-да, господин епископ, – дрожаще кивнул служка.

– Раздевайся.

Мальчонка послушно скинул рясу, под которой оказался совершенно обнаженным.

– Г-господин н-начетник велел п-прачке отдать, – заблаговременно попытался он оправдать отсутствие исподнего, но дерптского епископа этот вопрос интересовал менее всего. Священник обошел мальчишку кругом, заметил на боку расположенные треугольником крупные родинки, измерил пальцами расстояние между ними.

– Руки подними…

На руках у служки тоже ничего не оказалось.

– Опусти руки. Одевайся. Возьми у начетника кадушку и большой бурдюк молока, чтобы наполнить ее хотя бы наполовину. Вели оседлать двух лошадей. Поедешь со мной.

– Н-но у нас в замке… Нет коровы… – осторожно напомнил служка.

– Иди сюда, – поманил его правитель, ехватил за загривок и повернул лицом к стене. – Видишь тень от решетки? Когда след этого прута опустится на пол, ты должен стоять здесь с молоком и кадушкой. Иначе ни ты, ни начетник этой тени больше уже никогда не увидите. Пока еще не знаю, почему…

Но мальчишка мгновенно понял, что ничего хорошего подобное обещание ему не сулит, и опрометью кинулся выполнять приказание. Правитель замка подошел к колокольчику, подобрал его, хозяйственно поставил на стол. Подул на ладонь, словно ожегся о серебряную безделушку, потом повернул кресло к тени, на которую указывал служке и уселся, положив руки на подлокотники и следя за перемещением темной полосы с таким интересом, словно перед ним танцевало не меньше десятка полуобнаженных турчанок.

Тени оставалось до пола еще никак не менее двух пальцев, когда в зал ввалился запыхавшийся служка:

– Кони оседланы, господин епископ. Молоко и кадушка приторочены к седлу.

– Что же, ты очень расторопен, – кивнул дерптский правитель. – Сегодня вечером ты получишь за это достойную награду. Какое здесь ближайшее болото?

– Лобицкая вязь, господин епископ.

– Очень хорошо. Мы едем туда. Ты покажешь дорогу.

Расстояние в десять миль застоявшиеся в конюшне войсковые лошади одолели с восхитительной легкостью, почти не запыхавшись. Двое всадников свернули с дороги на некошенный луг, проскакали по нему еще около полумили и остановились неподалеку от низких ивовых зарослей, застилающих пространство на сотни шагов вперед.

– Это именно то, что нужно, – спешился дерптский епископ, подошел в кустарнику, закрыл глаза и развел руки в стороны, ладонями вперед. Некоторое время он стоял неподвижно, потом начал тихонько покачиваться в такт ветру.

Служка ощутил, как у него пересохли губы. Он попытался облизнуть их, потом потянулся к фляге, в которой плескалось слегка подкисленная уксусом вода.

– Не делай этого, – внезапно предупредил правитель здешних земель. – Бери молоко и кадушку и ступай за мной.

– Там же вода! Болото!

Однако священник, не меняя позы, двинулся прямо в заросли. Мальчишка волей-неволей спешился и двинулся следом за ним. Как ни странно, хотя впереди постоянно поблескивала вода, но под ногами не хлюпало, словно епископу удалось нащупать те редкостные в здешних местах кочки, что не проваливаются мгновенно, стоит на них ступить человеческой ноге.

Кустарник закончился, началась рыхлая травяная подстилка, что плавает поверх темной болотной воды, колтыхаясь от мелких волн и проваливаясь от прикосновения обычной жабы – но и здесь священнику удавалось каким-то чудом угадать место, где под тиной и травой скрывается твердая земля. Служка, с полной ясностью сознавая, что по сторонам от проложенного правителем пути таится бездонная топь, старался ступать след в след.

Наконец впереди показался холмик, похожий на человеческую лысину, окаймленную редкой порослью травяных волос. Дерптский епископ выбрался на него, сел, поджав под себя по-турецки ноги, подставил лицо вечернему солнцу. Служка с ужасом понял, что за все это время его господин так и не открывал глаз.

– Садись, отдыхай, – разрешил правитель. – Скоро темнота. Ночью по болотам ходить не надо. Ночью здесь случаются беды.

– Но как же м-мы…

– Не бойся. Скоро все закончится. Осталось совсем чуть-чуть. Я обещаю тебе, все будет хорошо и закончится еще до полуночи. А я всегда выполняю свои обещания.

– Д-да, господин епископ, – согласился мальчишка. – Вот только… Комары… Они нас до утра съедят… М-мы ведь не сможем возвращаться в-в т-темноте?

– Комаров не будет, – дерптский епископ повернул руки ладонями вверх. – Здесь очень свежий ветер. Неужели ты не чувствуешь?

Служка и вправду почувствовал – но ветер показался ему отнюдь не свежим, а темным и затхлым, словно дохнуло холодом из темного зева погреба. И промозглой, пронизывающей до самых костей сыростью… Хотя, какой еще может быть воздух на болоте?