- Станет, - киваю в ответ, - если большинство не сумеет переломить ситуацию. Главное - исключить саму возможность торга за руководящие посты под обещания "правильного" голосования на съезде, чтобы не превратить это в регулярную практику.
- Но ведь наши партийные чинуши точно станут торговаться! - с негодованием восклицает моя жена. - Что я их, не знаю, что ли?
- Вот и я не представляю, как большинству ЦК удастся избегнуть необходимости договариваться с руководителями губернских и республиканских делегаций на съезде, - тут у меня, по так и не изжитой вредной привычке, вырывается тяжелый вздох.
- А что же делать? - Лида явно расстроена нашим разговором.
- Как ты понимаешь, повлиять на позиции делегатов я не могу. Но вот с некоторыми крупными фигурами, сочувствующими оппозиции, можно было бы поработать. Вот я и попробовал сегодня поговорить с Крупской...
- И что? - не выдерживает даже короткой паузы жена.
- И ничего. Плохой из меня дипломат, - в раздражении дергаю щекой.
Но делать нечего, я должен попытаться оторвать наркома финансов от оппозиции, иначе потом буду есть себя поедом за упущенную возможность. Вот только как к нему подойти?
- Лида, а среди круга знакомых Михаила Евграфовича не может найтись кто-нибудь, кто близок с Сокольниковым? - жаль, сам Осецкий с Сокольниковым лично нигде не пересекался.
-Так папа сам у него служил! - тут же вырывается у моей жены.
- Где? В Наркомфине? - спрашиваю немного удивленно.
- Почему в Наркомфине? - теперь настает ее очередь удивляться. - Папа в девятнадцатом и в двадцатом несколько месяцев служил военкомом дивизии у Сокольникова в 8-й армии.
Да, точно, Сокольников же командовал этой армией, когда она взяла Ростов-на-Дону и Новороссийск. Помнится, он тогда еще обвинил 1-ю Конную в грабежах и мародерстве.
- Военкомом дивизии? - переспрашиваю вслух. - Так мы с ним, небось, в одном звании?
- В Красной Армии званий нет! - с легкой ноткой раздражения напоминает мне супруга. Да, это я маху дал. Вроде бы уже не первый год здесь, а вот поди ж ты...
- Виноват, в одной должностной категории, - тут же поправляюсь.
- Папу по возрасту даже на воинский учет не поставили, - поясняет Лида.
Когда дома появился Михаил Евграфович, уговорить его связаться с Сокольниковым стоило немалых трудов.
- Кто он, а кто я? - отбивался он от моей просьбы. - Да ведь даже и телефона его не знаю, ни служебного, ни, тем более, домашнего.
Домашний телефон и я тоже не знал, а вот служебный с готовностью продиктовал своему тестю, под обещание, что он завтра же с утра непременно свяжется с Григорием Яковлевичем:
- Хотя у нас чинопочитание уже глубокие корни пустило, но не думаю, что Сокольников от своего боевого товарища по гражданской отвернется, - втолковываю ему. - Тем более, что вы у него отнюдь не рядовым служили.
Долго ли, коротко ли, но на третий день Михаил Евграфович все же созвонился с наркомом финансов и уговорил его принять меня для приватной беседы.
В назначенное время подъезжаю к Сокольникову домой. На звонок дверь открывает изумительно красивая молоденькая еврейка. Так-так, значит, наш нарком уже успел жениться третий раз. И новую жену его зовут...
- Здравствуйте, Галина!
- Мы, кажется, незнакомы? - без тени смущения или кокетства, но с очень серьезным выражением на лице спрашивает она.
- Я-то с вами точно знаком, но до сих пор, увы, лишь заочно, - делаю намек на комплимент, а затем поясняю:
- Григорий Яковлевич любезно пригласил меня встретиться.
- Гаря! Это к тебе пришли! - кричит Серебрякова, повернув голову так, чтобы ее голос долетел вглубь апартаментов. И, обращаясь снова ко мне:
- Проходите, пожалуйста.
Разговор, как я и опасался, не заладился с самого начала. Едва я успел заявить, что опасаюсь нежелательных для Сокольникова последствий выступления вместе с оппозицией, как он резко прервал меня:
- Кто вас подослал? Куйбышев? Сталин? Так скажите им, что я своими политическими убеждениями не торгую!
- Конечно, не торгуешь! Ты их просто разбазариваешь! - от злости на себя и на упертого наркома перехожу на "ты" и на повышенный тон. - Ради сомнительного удовольствия публично облаять лично тебе неприятных людей ставишь под удар все, что было сделано тобой самим в ходе денежной реформы! Выскажу, значит, все, что думаю, а там - хоть трава не расти! Пусть горят синим пламенем и сбалансированный бюджет, и устойчивый рубль! Так, что ли?! - чтобы не сорваться на крик, шиплю, как рассерженный кот.
Скольников немного опешил от такого напора и вслед за мной также перешел на "ты":
- Так чего ты от меня хочешь? Чтобы я сапоги этой братии лизал?
- Я хочу лишь одного - чтобы ты, как цербер, стерег устойчивость рубля и бездефицитность бюджета! - четко, размеренно, чуть не по слогам рублю эту фразу. - Настают такие времена, что ведомственный напор на бюджет возрастет стократ. Все будут требовать денег на индустриализацию - Сталин, Троцкий, Дзержинский, Пятаков, - и я вместе с ними, - Рудзутак, Фрунзе... А ты стой, как стена! Иначе рухнет наша финансовая система...
- Вот именно! - горячится Сокольников. - Эти деятели манкируют элементарнейшими правилами ведения финансового хозяйства. А ты хочешь, чтобы я их оставил в покое. Если съезд их не остановит...
- Съезд их не остановит! - перебиваю его, не заботясь об элементарных правилах вежливости. - Больше того, даже если, паче чаяния, победит Зиновьев, он точно также побежит запускать печатный станок, чтобы гасить пожар экономических проблем ассигнациями! Или вы его настолько плохо знаете? - пытаюсь сбавить тон и перехожу на "вы".
- Знаете что, - Григорий Яковлевич тоже вернулся к обращению на "вы", - в своих отношениях с Зиновьевым я как-нибудь разберусь сам!
- "Как-нибудь" может слишком дорого стоить. И не только лично вам, - вот ведь, и этот упрямый, как карабахский ишак. Знает же прекрасно про злопамятность Сталина, и все равно лезет подставлять голову. Черт с ней, с его головой, в конце концов, но дело же пострадает!
- Довольно! Я вас выслушал, как и обещал. А теперь - всего хорошего! - не дал мне развивать аргументы нарком.
Да, как и ожидалось - дипломат из меня не вышел.
Глава 5. XIV съезд ВКП(б)
Декабрь принес немало отличий от известного мне хода истории. Во-первых, съезд собирается все-таки в Ленинграде. Переноса заседаний в Москву, как в моем времени, не произошло. И это меня тревожило. Неужели оппозиция набрала столь большой вес? Во-вторых, не было известного мне выступления Московской парторганизации накануне съезда против позиции, занятой ленинградцами. В-третьих, изменилась повестка дня съезда. С докладом о задачах хозяйственного строительства выступал, как то и было, Каменев. А вот с отчетным докладом ЦК - Рыков. Что же, Сталин в кусты решил податься? Не похоже. Но как же тогда это понимать?
Отзвуки полемики с группой Каменева-Зиновьева донеслись и до нашего наркомата. Сгоряча на партсобрании ввязался в дискуссию - больно злой был после своих неудачных дипломатических маневров - и на тебе, поплатился избранием делегатом на партконференцию Бауманского района. А там мало, что выбрали делегатом на Московскую губпартконференцию, так еще и членом райкома избрали! Хорошо хоть, что на губернской конференции РКП(б) ни делегатом на съезд не послали, ни в губком не выбрали. Но гостевым билетом на съезд я обзавелся: не лишне будет взглянуть на это представление своими глазами.
Таврический дворец, употребляя банальное, но точное сравнение, гудел, как растревоженный улей. Доклад Рыкова никаких неожиданностей не внес. В нем были лишь весьма мягкие ответы на ту полемику, которая велась оппозицией перед съездом, а в главным образом лишь констатировалась последовательная линия ЦК на разрешение основных проблем социалистического строительства. Организационный отчет ЦК - тоже. Разве что я обратил внимание, что с ним выступил не Молотов, как в моем времени, а Бубнов. С отчетом Центральной ревизионной комиссии - никаких перемен. Как был Курский, так и остался. А вот затем съезд затаил дыхание...
Председательствующий тов. Антипов огласил заявление, которое подписали шестьдесят девять делегатов с решающим голосом, с просьбой предоставить содоклад по отчетному докладу ЦК.
- Согласно ї4, принятому сеньорен-конвентом съезда, - пояснил Антипов, - по заявлению не менее сорока делегатов с решающим голосом им должно быть предоставлено право выступить с содокладом. Содокладчиком от своего имени подписавшиеся товарищи выставляют тов. Зиновьева (Долго не смолкающий шум в зале).
Да, история уже совсем не похожа на ту, которая известна мне. Я, конечно, не помнил по именам всех, кто подписывал заявление в Президиум съезда, и даже точное их число не осталось в памяти, но что их было не больше пятидесяти человек - в этом был уверен. Теперь, оказывается, шестьдесят девять... И это значит, что подписавшиеся не ограничиваются членами одной лишь ленинградской организации.
Выступление Зиновьева начинается после очередного перерыва, открывая собой третье заседание съезда. Поначалу мне кажется, что его речь построена столь же неубедительно, как и известная мне: попытка подобрать из партийной печати более или менее неудачные высказывания отдельных партработников, и на этом основании выстроить концепцию о смешении госкапитализма с социализмом, недооценке кулацкой опасности и т.д., имеющих, якобы, широкое хождение в партии. Но затем Зиновьев делает ход, которого, твердо уверен, не было в моей истории: