- А ты расскажи обо мне, - недобро усмехнулся Смотри тель. - Вон собор Святого Павла… - Он кивнул на окно, за которым, однако, никакого собора видно не было, далековато он располагался от дома Уилла. - Пойди к настоятелю и ра скажи: так, мол, и так, есть здесь один граф из Франции, который адским колдовством своим заставляет меня писать отличные пьесы для театра. Тебе, допустим, поверят. Даже что отличные - поверят. Только вряд ли качество пьес сыграет хоть какую-то роль. Время католических костров, как мы вспоминали, в просвещенной Англии закончилось, но время-то протестантских еще тянется, если иметь в виду любимое занятие церковников - охоту на ведьм. Мы с тобой неплохо будем смотреться бок о бок на горящей поленнице…
- Что ты такое несешь, Франсуа! - вскричал (другого, менее банального, слова и не подобрать!) Уилл. - Я не предатель!.. - замолчал, уставился в стену мимо Смотрителя, что-то пытался там высмотреть. Может, отблеск костра… А может, складывал очередные слова в очередные фразы - в уме. И сложил наконец: - Я ж все понимаю, Франсуа. Ты даришь мне возможность радости, потому что я теперь точно знаю: красиво складывать слова во фразы, чтобы они пели, смеялись, негодовали, кричали, плакали… да не перечислить всего!., это - сумасшедшая радость для меня. Я так чувствую, что сумасшедшая, потому что, когда писал, мне казалось: все, схожу с ума… Твой дар… не хочу даже думать, откуда он!., твой дар подарил мне мой дар. Спасибо за него Господу и тебе, Франсуа. Пусть этот дар останется со мной. Я потерплю, сколько надо. Мне очень не хочется терять его… А слава… Да что с нее взять? Деньги? Их почти не платят авторам, а что платят - на то не проживешь по-человечески. Аплодисменты? Так они - актерам. На улице узнавать станут? Ох, да меня и без того узнают, особенно - женщины… Только один вопрос, Франсуа, ответь. Я буду отдавать написанное Бербеджу, это понятно. А что я ему должен говорить? Кого мы назовем автором?
Наконец-то разумный вопрос. И вовремя.
- Как ты думаешь - кого?
Шекспир замялся.
- Если мне вес равно никто не поверит, будто автор - я, то, может, сыграть в открытую?
- Это как?
Смотритель понял Уилла, но нарочно переспросил: хотел услышать ответ именно от него. Даже не ответ - решение. Вступление к Мифу.
- Давай сыграем в игру со всем светом. Давай устроим так, что автор вроде есть, вроде я его знаю, но вроде и не знаю, а лишь прикидываюсь, что знаю, а всем говорю, что не знаю. И все мне не верят. Не верят, что знаю, и не верят, что не знаю.
Очень круто завернул.
- А попроще - никак? - полюбопытствовал Смотритель.
- Попроще? Можно. Давай назовем автора моим именем, но не совсем моим. Будто бы он - я, но и не я, потому что другое имя. Говорю же: игра.
- Какое имя?
- Мое. Шекспир. Но напишем не как оно у меня пишется, а как Потрясающий Копьем. Согласись: красиво.
- Соглашусь. Красиво, - сказал Смотритель, несколько потрясенный. Не копьем, конечно, но очередным естественным совпадением реальности и Мифа. - И это будет наша с тобой игра. Мы одурачим и Англию, и Францию, и весь мир - на сотни лет вперед!
- При чем здесь Франция и весь мир? - удивился Уилл. - Я про Лондон…
- Твое дело - писать пьесы, а Лондон - это уж я беру на себя. Зуб даю: Лондон у нас встанет вверх тормашками.
- Хочу посмотреть, - счастливо засмеялся Уилл. - А когда ты позволишь мне продолжить "Укрощение строптивой"?
- Завтра, друг мой. Завтра с утра. А пока пойдем-ка мы в хороший трактир, ну, например, в "Утку и сливу", и поедим как следует. Пожалуй, пообедаем уже, поскольку завтракать - поздновато. Пойдем, пойдем, не смотри на корзину голодным взором. У тебя вон даже стола нет. Не на коленях же нам тарелки держать.
- Тарелок у меня тоже нет, - сообщил Уилл.
- Тем более, - сказал Смотритель. - Помоги мне надеть эту сбрую… - он пнул носком башмака джеркин и золотую цепь на полу, - и - в путь.
4
Воспоминания - чудесный жанр! Они отвлекают вспоминающего от окружающей его действительности…
(приятной-неприятной, плохой-хорошей, богатой-бедной)…
и уводят в любое место и любое время - какое кому хочется, какое душа просит. Или какое более всего подходит к тому месту и тому времени, в коих и возникла вдруг необходимость (или потребность) вспомнить.
Кто-то может заметить, что Смотрителю пока и вспоминать-то особо нечего. Это неверно. Более того: слеп тот, кто так заметит. Ибо недлинная история взаимоотношений графа Монферье и актера Уильяма Шекспира, только-только вступившая в новый этап (теперь - творческий), есть, как уже упоминалось, лишь Начало (с прописной буквы) очень длинной (более двадцати лет!) истории, и в ней для Смотрителя важна любая мелочь…
(ну, вот даже монетки на мокром от пива столе, фокуснически сметенные с него ловким мальчишкой)…
ибо эти мелочи, уложенные в Историю (с прописной) Мифа о Великом Барде, о Потрясающем Копьем, станут храниться в анналах (архивах, фондах, подвалах etc.) Службы Времени, как наиценнейшие свидетельства точности оной Истории как науки. И не надо возмущаться логичным (хотя и странным на слух) выводом из вышесказанного, будто всякий миф…
(а История только из них и состоит, она - собрание мифов, бесконечное собрание бесконечно изменяемых временем мифов)…
и есть гарант точности, не надо орать, что это странно на слух, парадоксально, а значит, ненаучно. Миф, господа, - это всего лишь вольное, но весьма полное определение максимально трепетного и бережного отношения потомков к предкам. Ведь все, что когда-то происходило, случалось, совершалось ("кипело и пело", как писал некий последующий поэт) в нашем мире и на каких-то этапах Истории незаметно и естественно превратилось в не любимый наукой миф, как раз и помнит каждый смертный на Земле, а не только ее ученые мужи.
Вот и получается, что Служба Времени права: мифы - краеугольные камни Истории. Вынь их - она и рухнет. А кому это надо, а?..
Поэтому Шекспиру и вправду придется молчать всю жизнь. И о том, что Шекспир и Потрясающий Копьем - это один человек (если иметь в виду физические параметры), но, одновременно, их - двое (если иметь в виду огромную для века Шекспира мистическую составляющую). И о том, что Потрясающий Копьем - это некий литературный фантом, который тем не менее будет изо всех сил выдаваться сообщниками за реального человека, скрывающегося от мирской славы. И о его сообщнике графе Монферье, который ухитрился влезть к нему, Шекспиру, в голову и что-то там зацепить, повернуть, раскрутить, чтобы этот Потрясающий начал действовать не как фантом, а как реальный человек. И не надо искать в вышесказанном внутренних противоречий. Нет их! Фантом - это человек, а человек - это фантом.
Да, это тоже парадоксально и уж вовсе странно на слух, но и это - факт.
Вот он, факт, сидит напротив Смотрителя, пьет пиво, грустит. Смотритель-то понимает, что причина для грусти ох как имеется. Буквально: подарили детенку яркую и умную игрушку, но строго-настрого запретили кому-нибудь показывать. Мол, играй сам. В одиночку. В тиши и за запертыми дверьми. Кто не загрустит, любопытно?.. На его месте Смотритель тоже грустил бы, печалился, нос на квинту вешал (знать бы, как это - нос на квинту). Но - до поры. А потом понял бы неизбежное и смирился. И превратил бы изначально грустное в веселое и заводное. Потому что человек силен (если вообще силен, если он нормален) оптимизмом, в определение которого входит счастливое умение находить в темном - светлое, в грустном - радостное, в больном - здоровое.
- Скажи, Франсуа, - начал Уилл, ставя кружку на стол. - То, что я сегодня сочинил… с твоей помощью… это как?
Смотритель с удивлением отметил, что кружка…
(толстого темного стекла, отделанная серебряной полосой по днищу и ручке, с серебряной крышечкой, на которой сидела гордая серебряная птичка)…
осталась полной. Уилл просто держал ее, весь в смятении, но пива не пил. Хватило ему нынче всего одной, что сопроводила завтрак, плавно перетекший в обед? Выходит, хватило. Но как же непохоже это на вчерашнего Шекспира, который вообще не умел остановиться в выпивке! Может, менто-коррекция неведомо для Смотрителя и высоколобых спецов из Службы как-то побочно влияет на иные функции человеческого организма? На приязнь к алкоголю, например?.. Может, Уилл теперь - трезвенник и трудоголик? Коли так, то Смотритель сможет внести скромный вклад в научные разработки Службы, сможет их углубить и расширить, что радует.
Но вопрос подопечного стоило прояснить.
- Что как? - полюбопытствовал.
- В смысле - хорошо у меня вышло или плохо?
- Первый акт? Да что там хорошо? Гениально!
Смотритель не стал жалеть эпитета, тем более что текст, написанный Уиллом, как уже сказано, хоть и отличался от канонического, от вошедшего в "Великое фолио", от знаемого в двадцать третьем веке, но был предельно близок к нему. Уже сегодня близок. А о возможных последующих переделках тоже упоминалось.
- Я серьезно, - не поверил эпитету Уилл.
- И я не шучу, - вполне серьезно ответил Смотритель. - Ты написал прекрасный первый акт, персонажи у тебя живые, объемные, текст тугой, а второй акт, уверен, выйдет еще лучше, потому что я уже слышал кусочек из него - ну, слова Катарины… Могу себе представить, что будет завтра.
- А будет завтра?
Складывалось ощущение, что Уилл, обретший ту самую яркую и умную игрушку, готов был играть в нее по правилам дарителя (за закрытой дверью), но не был уверен, что даритель однажды ее не отнимет. Или - что она не сломается.