Апостолу Павлу, проповедовавшему в среде язычников-эллинов в огромном, семисоттысячном в ту эпоху, процветающем экономически и культурно, Коринфе, приходилось использовать несколько иные формулировки. Но - с близким смыслом. В Первом послании к корифнянам им установлено:
"А вступившим в брак не я повелеваю, а Господь: жене не разводиться с мужем, - если же разведется, то должна оставаться безбрачною…".
Это апостольское правило в отношении женщин вполне действует на "Святой Руси". Но - не для мужчин: в Московской Руси и Императорской России почти все прошения к церковным иерархам "обманутых" мужей о разводе сопровождаются прошениями о разрешении вступить в новый брак с очередной "суженной". Что заставляет усомниться в истинности "обмана".
Вокруг этого строится, уже в последней четверти 19 века, сюжет пьесы "Красавец-мужчина" А.Н. Островского:
- Нужно, Зоя, чтоб ты была виновата.
- Как виновата, в чем?
- Чтоб я мог уличить тебя в неверности несомненно, со свидетелями.
Цена вопроса - полмиллиона от следующей потенциальной жены:
- Она старуха и безобразна до крайности. Мы часто встречались с ней у моих знакомых; она думала, что я холостой, и на старости лет влюбилась в меня до безумия… обещала мне полмиллиона, если я разведусь с тобой.
У Островского в пьесе - хэппиэнд. Зло - наказано, добродетель - торжествует, все - смеются. Это же комедия!
На "Святой Руси" - не смешно: Трифену - "застали", наказали, осудили и выгнали. Рассказчики с восторгом обмусоливали подробности, старательно изображая из себя "подсвечники" - те, кто "свечку держал", перемежая придуманные, похоже, подробности, старательными сожалениями о неудачном жизненном жребии юной поповны:
- Уж она-то и умница такая, и по русским и греческим книгам читает, и весь "Часослов" назубок знает, и слова от неё никто худого не слышал, и ходит тишком, глаз на парней не пялит, задницей не крутит, а вот же - сбляднула до свадебки… потом-то никто бы и не заметил…
Ну, положим, дело не в факте, а в желании сделать его общеизвестным. Один из германских аристократических домов имел странную семейную традицию - простыни после первой брачной ночи старательно сохранялись для потомства. В 21 веке этот шкаф с постельным бельём за несколько веков - попал в руки медиков. Проведённый анализ показал, что, за исключением двух случаев, пятна на простынях не содержат человеческой крови. Куриная, свиная, баранья…, вишнёвое варенье, рябиновый сок… Безусловно - вино, позже - встречаются томаты. И никаких проблем - вполне благопристойная благородная династия из высшей европейской аристократии. Технология введения новобрачного в заблуждение по этому поводу описана, например, в китайских "Речных заводях" - первом в истории романе в жанре "уся", ещё в 14 веке. У девчушки просто не было толковой учительницы.
Пейзане начали бурно дебатировать персону предполагаемого "ходока", который "испортил девку". Один из рассказчиков, оказавшийся, по мнению туземцев, вероятным кандидатом, возмутился до чрезвычайности:
- Да вы шо! Она ж чернавка! Да ты ж глянь-то на неё - у её же морда чёрная! Как у эфиопья. Будто со свиньёй целоваться!
Я уже говорил, что присутствие меланина в коже воспринимается на "Святой Руси" как большой недостаток. "Смуглянка-молдаванка" здесь - уродица, "второй сорт". Впрочем, это представление о женской красоте действовало не только в "Святой Руси", но и большую часть российской истории вообще. Чернышевский в "Что делать?" пишет:
"Когда Верочке подошел шестнадцатый год, мать стала кричать на нее так: "отмывай рожу-то, что она у тебя, как у цыганки! Да не отмоешь, такая чучела уродилась, не знаю в кого". Много доставалось Верочке за смуглый цвет лица, и она привыкла считать себя дурнушкой".
Пейзане серьёзно переругались между собой этой по теме:
- Да какой же дурак на это бревно горелое залезет! Разве что - сослепу.
Дело шло к драке, но тут они дружно переключились на "разведёнку" и её нынешний целомудренный образ жизни:
- Вот же сучка! И - не даёт. Дорожится - даже и со двора не выходит. А чего теперь-то беречь-то? Раньше-то надо было. Дура немытая.
Мне было скучно. Дождик то усиливался, то ослабевал. Обложной дождь. Серость затянутого тучами неба не оставляла никакой надежды на скорый наш уход отсюда. Думать, что-то делать - было "в лом". Вчерашние… приключения продолжали отзываться болезненными напоминаниями в разных местах моего маленького, но такого многострадального тела. Вставать не хотелось. Сейчас бы овчину потеплее и с головой… После бессонной ночи, под шум дождя, придавить подушку ухом… Если бы ещё и эти… "любители поговорить о бабах" куда-нибудь убрались… Чарджи, тоже не выспавшийся, уже дремал сидя, привалившись к стене.
В голове медленно ползали остатки мыслей о переменчивости человеческих представлений о красоте, о том, какая же именно "красота спасёт мир" - с меланином или без? об извечном американском вопросе: "а что если бог - негр?", о странных отношениях французского короля Генриха Второго с его женой, о воздействии пресловутой женской плёночки на мировую историю, и о передаваемом по наследству по женской линии врождённом отсутствии этого атрибута, о необходимости завести в хозяйстве "карманного" попа, и поставить для него церковь в Рябиновке, а я в здешних церквях ещё не бывал, и "понимаю в них - как свинья в апельсинах", и надо бы попросить у вдовы ключ и сходить глянуть - какие здесь церкви бывают, о дожде, которым, похоже, закончилось лето, а у меня нет печника и остаётся, если бог даст, всего пара недель тёплого времени - "бабье лето"… а там уже настоящие дожди пойдут, а я ничего ещё толком не сделал, из-за чего долг мой - "смерть курной избе" откладывается на полгода, а это десятки тысяч русских детишек, которые помрут просто по моей ленности, неумелости, неразворотливости…
Стоп. Последняя мысль пробила пелену сонливости и выдернула меня из сладкой полудрёмы в мокрый и холодный реал.
У меня есть много недостатков. Один из самых для меня неприятных - я помню свои долги. Как говаривал Жванецкий: "Из личных недостатков - обязателен". Я потряс головой, вытряхивая остатки сонливости.
"Что ты сделал для фронта?" - был такой советский плакат. А я? У меня тут везде - "фронт". Возьми дрючок свой и обведи вокруг ног - вот линия моего фронта. Войны с этой жизнью. С-с-святорусской…
У Чарджи, сидевшего напротив, от моего движения распахнулись глаза - чутко спит. Он прокашлялся со сна:
- Надо на ночлег устраиваться. И лодку перевернуть - зальёт дождём.
Ничего иного, более "конкретно-фронтового" мне в голову не пришло.
- Лады. Дождик, вроде, стих пока. Пошли.
Поднялись да потопали. Пейзане сочувственно покивали и начали перебираться к поварне - там уже кутья доходит. А мы спустились к реке, вытащили немногое барахло, что там было - шли-то налегке, думали одним днём обернуться, перевернули лодочку кверху днищем. Уже на обратном пути я увидел в серости очередной накатывающей дождевой тучи чёрную фигурку в женском платье, поднимавшуюся от селения к церкви.
- Чарджи, отволоки узлы, устройся с ночлегом. А я хочу церковку поглядеть. Как она там сделана да раскрашена. Поповна туда, видать, с ключами пошла. И не забудь с хозяйкой насчёт церковной утвари да книг потолковать. Только не спеши. Может, как народ разойдётся - она посговорчивее будет.
Чарджи, закинув за спину второй узел, отправился в село, а мы с Суханом двинулись в обход селища прямиком к церкви.
Глава 158
Очередной приступ дождя накрыл нас на середине крутого склона. Я увидел, как одетая в чёрное фигурка неловко взмахнула руками, поскользнувшись на мокрой тропинке, упала, вызвав всплеск брызг из лужи на самом верху подъёма. Потом трусцой устремилась к крытому крыльцу, постояла у церковных дверей, они открылись и сразу закрылись. Насколько я помню, церкви, как и крепости, изнутри не запираются, а закладываются брусом или брёвнами. Если она за собой ворота заложила - не дозовёшься.
Ворота были прикрыты, но не заперты. В притворе слева стоял открытый свечной ящик, и рядом, на столике с распятием, горела одинокая свеча. "За упокой". А по правой стороне - пусто. Интересно: в старых средневековых католических церквях по правой стороне притвора идут глубокие ниши. Аристократы, дворяне приезжая в церковь, оставляли здесь своё длинномерное оружие. А вот в православных храмах я такого не видел. Стоять на коленях с длинным клинком на поясе, опускаться-подниматься… неудобно же! Терпят, наверное.
В церкви было тепло и сухо. Особенно - после постоянной холодной воздушно-водяной взвеси на улице. Нагревшиеся за последние солнечные дни толстые брёвна отдавали летнее тепло, пахло воском, ладаном и сухим деревом. Из-за прикрытых внутренних дверей в храм доносилась негромкая напевная скороговорка. Ничего не понимаю, ни слова. Может это вообще не церковно-славянский? Я осторожно заглянул внутрь.
"Войди! Христос наложит руки,
И снимет волею святой
С души оковы, с сердца муки
И язвы с совести больной…".
Вот сюда покойничек и входил регулярно. Вот уж точно - на службу. Без всякого "как". Он поэтому такая сволочь был? Что любые "язвы с совести больной" - легко и безболезненно снимались? "Волею святой"… Как слегка подлеченный сифилис.