Особое место среди чудесных животных занимают зверь цилинь и птица фэнхуан (также хуанняо, фэнняо или луаньняо). Цилинь - главный среди зверей; его еще называют китайским единорогом. У него туловище оленя, шея волка, хвост быка и копыта коня; во лбу у него торчит рог, заканчивающийся мясистым наростом. Шкура у цилиня разноцветная; ступает он так легко, что не пригибает ни травинки, а питается чудесными злаками. Наряду с драконом-лун, черепахой-гуй и птицей фэнхуан цилиня причисляли к сы лин - священным животным. Его отождествляли с желтым драконом Хуанлуном - священным животным Хуанди как правителя Центра.
Луаньняо. Реконструкция Л. П. Сычева.
Если цилинь - главный среди зверей, то фэнхуан (китайский феникс) - главная среди птиц. В "Каталоге гор и морей" говорится, что эта птица похожа на петуха, "пятицветная, с разводами. Узор на ее голове похож на иероглиф дэ (добродетель), на крыльях - на иероглиф ли (благовоспитанность), на груди - на иероглиф жэнь - совершенство, на животе - на иероглиф синь (честность). Когда ее увидят, в Поднебесной наступят спокойствие и мир". По преданию, фэнхуан и цилинь появились на китайской земле в конце правления Хуанди, что было истолковано как выражение удовольствия Неба его мудростью и справедливостью.
Боги Древнего Китая, как пишет видный отечественный синолог В. В. Малявин, "были, в сущности, могущественными предками… Отношения живых с ними строились на принципе обоюдной пользы: приносивший жертву богу рассчитывал на его помощь и поддержку. Китайский пантеон имел сложную структуру и внушительные размеры. В сочинении минского времени "Саньцзяо сошэнь дацюань" ("Полный свод известий о богах трех религий") перечислены 129 божеств, получивших официальное признание. Исследователи китайского фольклора насчитывают до 500–600 божеств. Большинство из этих богов имели как бы несколько ликов. Их соотносили в одно и то же время с определенным явлением небесной сферы, историческим лицом и местностью. Вместе с тем китайский пантеон в его окончательном виде был результатом антропоморфизации богов. На смену пришедшим в упадок древним земледельческим культам и обожествлению сил природы в зооморфном облике с эпохи Тан и особенно Сун утвердились культы божеств в человеческом обличье".
Рельефы мифологического содержания из храма У Ляна: верхний мир, бог грома и богиня дождя, обряд изгнания, подготовка к жертвоприношению предкам.
Это "очеловечивание" - и "обюрокрачивание" - богов традиционно приписывается влиянию конфуцианцев, которые "подменили" мифологию историей (точнее, "праисторией"), преследуя собственные, далеко не всегда благовидные цели. Однако насколько правомерно такое мнение? Так ли велика "вина" Конфуция и что он, собственно, сделал (если сделал) с древними мифами? Об этом и пойдет речь в следующей главе.
Глава 2
МИФ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ИСТОРИЮ:
конфуцианская традиция в мифологии
Учитель сказал: "Если утром познаешь Дао-Путь, вечером можно умереть".
Луньюй
В круге вечного возвращения. - Циклическое время. - Рационализация мифов. - Праистория и этика. - Культ предков и культ мертвых. - Жертвоприношение предкам. - Культ семьи. - Сыновняя почтительность сяо. - Небо-Шанди и Небо-Тяньди. - Сын Неба и мандат на правление. - Дао в конфуцианстве. - Ритуал. - Музыка как "космогонический инструмент". - Канонические сочинения. - Культ грамотности. - Культ Конфуция. - Конфуцианская цивилизация.
Выдающийся исследователь древних культур Мирча Элиаде, суммировав опыт предшественников - философов, этнографов, культурологов, сформулировал теорию "вечного возвращения", согласно которой архаическая культура имеет "тенденцию сопротивляться конкретному историческому времени" и обладает "стремлением периодически возвращаться к мифологическому первоначалу, к Великому Времени". Это возвращение происходит через обряды и ритуалы - например, ритуал новогоднего праздника, в ходе которого умирание старого года и рождение года нового не только празднуются метафорически, но и "переживаются наяву", как если бы они происходили в действительности: для мифологического сознания мир вправду умирает и рождается заново, возобновляется, и так повторяется из раза в раз. Как писал Элиаде: "При рассмотрении обычного поведения архаического человека поражает тот факт, что в первобытном, или архаическом, сознании предметы внешнего мира - так же, впрочем, как и сами человеческие действия, - не имеют самостоятельной, внутренне присущей им ценности… Питание - не простое физиологическое действие, оно возобновляет причастие. Брак и коллективная оргия имеют свои мифические прототипы, их повторяют, потому что они были освящены от основания богами, предками или героями. В деталях своего сознательного поведения первобытный, архаический человек не знает действия, которое не было бы произведено и пережито ранее кем-то другим. То, что он делает, уже делалось. Его жизнь - непрерывное повторение действий, открытых другими".
Концепцию "вечного возвращения" можно считать универсальной или, если угодно, архетипической: следы этого мифа обнаруживаются во всех без исключения древних культурах. Разумеется, локальные варианты мифа имели, так сказать, национальный колорит, однако "воспроизведение архетипа" и "повторение перводействий" характерны для архаической культуры в целом. С развитием общества, с переходом от архаической фазы к исторической, архетип оттесняется на периферию сознания, которое перестает быть мифологическим, "циклическим" и становится "линейно-ориентированным". Этот процесс свойственен также всем без исключения древним культурам. И тем поразительнее выглядит осуществленная в Китае конфуцианцами "фиксация" мифологического сознания, сопровождавшаяся вдобавок историзацией архаической эпохи.
Казалось бы, фиксация мифического времени и его историзация взаимно отвергают друг друга (по Элиаде, "по мере того как некоторое действие или предмет приобретает определенную реальность, благодаря повторению парадигматических действий, и только благодаря этому, осуществляется неявная отмена мирского времени, длительности, истории, и тот, кто воспроизводит образцовое действие, переносится таким образом в мифическое время первого явления этого действия-образца); однако конфуцианцам удалось совместить несовместимое. Они преклонялись перед древностью - образцом, архетипом, каноном - и одновременно отказывались от нее: согласно конфуцианскому учению, те или иные перводействия совершали уже не боги и не духи, а "великие предки", такие же люди, как и все прочие, только лучше - благороднее, достойнее, мудрее. Миф переставал быть мифом - по крайней мере, внешне - и все же оставался самим собой, ведь чтобы достичь успеха в том или ином начинании, требовалось следовать примерам, которые дали легендарные предки.