Всего за 250 руб. Купить полную версию
Наступает ясное утро, открывается окошко,
И ты, девочка, глядишь в окно,
Словно голубка перед полетом.Потому что уже рассвело
И мой город спешит по делам,
А их у него
Много.Вот мой город, масштабный, как сиянье,
И ты в нем, как серая пылинка,
Пылинка на его шарфе.Из пены морской и облака
Я создал свой белый город,
Буйный, изменчивый, прекрасный.Тихий вечер настал, открывается окошко,
И ты, девочка, глядишь в окно,
Словно королева в ожидании рыцаря.Потому что ночь темна
И город весь в огнях,
А огни его, как бусы
У тебя на шее.Вот мой большой город в ночи,
Темный гигантский дворец,
И моя девочка правит в нем
До следующего утра.Наоми Шемер
Так совпало, что во время выставки "Белый город" эта песня вновь оказалась на слуху, потому что в 1984 году Арик Айнштейн записал ее на пластинку под названием "Ностальгия" – это была пятая по счету пластинка из серии "Старая добрая Эрец-Исраэль", где он перепевал старые израильские шлягеры и классику. И эта версия песни вскоре стала неофициальным гимном Тель-Авива, неизменным музыкальным сопровождением всех муниципальных мероприятий, и разумеется, она неизменно звучит на ежегодных торжествах, посвященных Белому городу, с 1980-х вплоть до сегодняшнего дня. Эта песня вернулась из забвения очень вовремя, практически одновременно с открытием выставки "Белый город", продемонстрировав тесную связь между двумя образами: старой доброй Эрец-Исраэль и Белого города. Встретились две ностальгии: тоска по Белому городу и европейскому модернистскому авангарду и оглядка на старую добрую Эрец-Исраэль и славные годы национального сионистского проекта под успешным руководством левых. Таким образом объединились две культуры, которые, вроде бы, теоретически, полностью противоположны одна другой: израильская официальная культура и израильская контркультура.
Нагляднее всего этот странный союз, со всеми вытекающими трениями и противоречиями, выразился в двойственности, которая прослеживается в творческой судьбе самого Арика Айнштейна. Как бывший участник армейского ансамбля, Айнштейн продолжал пропагандировать ценности старой доброй Эрец-Исраэль, официально-культурные максимы, выдвинутые правящими кругами в первые десятилетия после создания Государства Израиль. И в то же самое время он считается символом тель-авивской контркультуры, поскольку был главным участником группы "Луль" ("Курятник"), куда входили молодые художники, кинематографисты и музыканты, создававшие совместные проекты на протяжении всех 1970-х. Айнштейн без труда лавировал между официальной и маргинальной культурой, о чем говорит хотя бы то, что выпуск пластинки из серии "Старая добрая Эрец-Исраэль" втиснулся меж такими событиями в его творческой биографии, как исполнение главной роли в фильме Ури Зохара "Подглядывающие" и выпуск альбома хард-рока "Сбавь скорость". И в этом умении держаться сразу за два мира он был не одинок, примерно то же самое можно сказать и о других героях израильской поп-культуры, таких как Дан Бен-Амоц и Хаим Хефер – оба они участвовали в популяризации патриотических идей 1948 года, но при этом по образу жизни как нонконформисты принадлежали скорее к контркультуре.
И это одна из самых больших загадок израильской культуры. В других обществах для контркультуры по определению характерно диалектическое стремление не просто выйти за рамки культуры официальной, но и отменить их. В Израиле и та и другая сосуществуют в полной гармонии. Было бы неправильно объяснять это робостью или леностью (альбом Айнштейна 1982 года назывался "Сижу на заборе"). Вероятнее, здесь мы имеем дело с работой на два фронта – скорее "одной ногой тут, другой там", нежели "ни тут, ни там". Лучше всего эти настроения описал сам Айнштейн, который в другом альбоме, выпущенном в 1980-е ("Хрупкий", 1983), объясняет, что в Израиле "одна рука делает всё".
Подобная взаимодополняемость официальной культуры и контркультуры способствовала активизации таких явлений, личностей и идей, которые в других западных сообществах непременно были бы вытеснены в маргинальный слой. Из наиболее ранних примеров – культурная деятельность Макса Брода в 1940-е, когда он был сионистским политруком, или создание колонии художников на останках палестинской деревни Эйн-Ход по инициативе архитектора и художника Марселя Янко, одного из основателей дадаизма. На самом деле сионизм часто брал на вооружение самые актуальные и радикальные теории того времени, чтобы с их помощью сформировать среду обитания – позаимствовал интернациональный стиль архитектуры для Тель-Авива и его окрестностей, играл с моделями города Ле Корбюзье, чтобы расселить новых мигрантов в 1950-е и 1960-е, и использовал постмодернистские теории 1970-х для закрепления еврейского большинства в Старом городе Иерусалима.