Всего за 33.99 руб. Купить полную версию
Площадь в Лодзи полностью согласуется с концепцией нового урбанизма. Она расположена неподалеку от крупных текстильных предприятий; на первых этажах невысоких жилых домов с дворами замечательной планировки устроены рестораны, магазины и бары, до которых в плохую погоду можно дойти по сквозным колоннадам. Посредине же находится рыночная площадь – представляете, в сталинистской Польше 1940-х было место даже для свободного рынка! И лишь тот факт, что площадь эта совершенно пуста (пожалуй, даже самая пустая из всех упомянутых в этой работе), портит впечатление от района, который по идее должен смотреться как дружное и сплоченное сообщество. Если перестать любоваться зданиями в стиле бидермейер / польский ренессанс и посмотреть под ноги, можно заметить следы истории, вершившейся в этом месте, а именно пунктирную линию с надписью "Лицманштадское гетто, 1940–1944". Линия обозначает границу гетто, куда свозили всех лодзинских евреев перед отправкой в лагеря смерти. Ощущению маленького городка безусловно способствует отсутствие посторонних в этом сплоченном Gemeinschaft (сообществе). Даже несмотря на проявляющуюся иногда склонность новых урбанистов делать сомнительные заявления о врожденных недостатках приверженцев строительства жилых многоэтажек, с гетто их мало что связывает; как не связаны с ним и градостроители ПНР, спланировавшие площадь уже после 1944 года. Впрочем, чужаков в маленьких городах привечают не часто.
Архитектура здесь простая, ровная, радующая глаз. С восточной и северной сторон стоят двухэтажные здания, увенчанные четырехскатной черепичной крышей с небольшими слуховыми окнами под самым коньком, как это принято в деревенских домах; внизу – колоннады с ресторанами. Наибольший интерес представляет противоположная сторона – улица Подржечна, где проявляется политическое происхождение площади. Здесь те же малоэтажные дома с колоннадами, такие же милые, минималистичные, немного в народном стиле. А вот детали требуют более подробного обследования. По большей части это простые упражнения на тему польского ренессанса – колонны с каннелюрами, балконы, узоры граффито. Однако есть здесь и фрески с изображением отсутствующих в постиндустриальном городе людей. На каждой изображены представители рабочего класса Лодзи, занятые своим ремеслом: каменщики строят дворец, кузнецы куют ренессансные балюстрады, шахтеры добывают уголь для дворцового отопления. Есть и менее очевидные изображения – дама в химической лаборатории с колбами и пробирками, люди труда на отдыхе, любующиеся делом своих рук: рабочий и крестьянин на плодородном поле с удовлетворением смотрят на чернеющие вдали фабрики. Все эти выполненные в технике граффито работы отличает низкий уровень идеологического давления и мускулистая телесность микеланджеловского типа, характерная для соцреализма в целом. И хотя исходящий от них строевой оптимизм сегодня вызывает скорее смутное беспокойство, в целом они такие же милые и сдержанные, как и украшенные ими дома. В итоге, конечно, понятно, кто все это построил, как не вызывает сомнений и тот факт, что фабрики, на которые ходили здешние обитатели, давно позакрывались; от чего светящиеся радостью изображения отцов и дедов нынешних жителей за работой кажутся не вполне уместной шуткой.
На одной из фресок нарисованы орудия труда: два молота и серп с обеих сторон украшены цветами. Символ Советов изуродовали, сбив половину и обнажив дешевый гипс. Был ли это акт вандализма антирусской или антикоммунистической направленности или же это результат разрушения здания, сказать сложно. Почти все здания Лодзи, будь то модернизм, классицизм или готика, сегодня пребывают в крайне запущенном состоянии, и эти – не исключение. Особенно плачевно выглядит открытая колоннада, соединяющая два дома. Занимавшие первый этаж магазины давно закрылись, куда не глянь – везде отслаивается краска и осыпается гипс; лепнина с потолка того и гляди упадет. Рядом припаркованы машины, на фасадах видны спутниковые антенны, со встроенных флагштоков свисают вывешенные после смоленской трагедии стяги, так что резкое снижение численности населения очевидно только в общественных местах. Будучи убедительной имитацией воображаемого старинного поселения, площадь дает не больше представления о своих обитателях, чем куда менее гуманные места; да, пожалуй, даже и меньше. Возможности архитектуры не безграничны.
Площадь индустриального мегаполиса Рынек, Катовице
Польша – стана полицентричная. В отличие, скажем, от Великобритании, где Лондон в четыре с лишним раза больше Бирмингема, или от более близкого соседа – России, где провинциальные центры опустошаются, а размеры и влияние Москвы растут колоссальными темпами, в Польше много "столиц". В Варшаве заседает правительство и сосредоточены финансы, но она вынуждена сосуществовать со сравнимыми по размеру городами: Краковом, Познанью, Вроцлавом, агломерациями Гданьска, Сопота и Гдыни и Силезской конурбацией. Не по официальным границам города, но по реальным размерам крупнейший город Польши – это Катовице, центр Силезского промышленного района. Это признали и на государственном уровне – управляются Катовице и окружающие города как единый Силезский мегаполис; были даже попытки дать этому скоплению единое имя – Селезия. Если у этой имеющей множество центров конурбации и есть общий городской центр, то это площадь Рынек в Катовице. Это именно тот значительный, запоминающийся с первого раза центр, которого заслуживает такой индустриальный гигант; впрочем, едва ли эта площадь долго будет оставаться в ее нынешнем виде.
Рынек – это рыночная площадь, а кроме того, название более известной площади в близлежащем Кракове, имя "настоящего" исторического общественного пространства, о котором только и мечтает любой городской планировщик. Там есть ренессансный торговый павильон, готические ратуша и базилика, кафе на тротуарах и запряженные лошадьми кареты для туристов. Схожесть названий не дает Катовице никаких преимуществ. Силезский мегаполис как стоял, так и стоит на угле и стали. По сути, он выходит за пределы Польши и продолжается в Чехии, где в городе Острава можно наблюдать похожим образом разросшуюся, мультицентричную форму урбанизма. Только вот людей в центре Остравы в субботу куда меньше, чем в центре Катовице в воскресенье. Такому парадоксу есть простое объяснение: в Остраве шахты закрыли, а в Катовице не стали, сохранив таким образом нехарактерную для индустриального города в центре Европы оживленность. Радоваться тут особо нечему – усилия по возрождению ограничиваются обычным в таких случаях обхаживанием представителей творческого класса да еще по-настоящему безумной затеей преподносить этот густонаселенный, задымленный мегаполис как "город садов". Тем не менее из множества подобных городов этот производит наиболее жизнеутверждающее впечатление.
Фактически Рынек – транспортная развязка, и все же концептуально эту площадь можно рассматривать и как пространство, которое постепенно овладело типичным индустриальным городом XIX века и запустило его в новую эру. Под железнодорожным виадуком в плотной городской застройке внезапно раскрывается ширь. Трамвайные линии идут мимо пристроившегося посреди площади сквера. До определенного момента городской пейзаж сплошь вильгельмовский – город когда-то входил в Прусскую империю и успел побыть и Каттовитцем, и Сталиногродом. Большие, увенчанные шпилями, намеренно гротескные краснокирпичные здания магазинов и офисов окружают развязку на участке располагавшейся здесь когда-то небольшой площади Рынек. Как правило, это неоготические, необарочные здания, или и то и другое вместе. Здание Силезского театра выдержано в более сдержанном стиле. Однако потом пространство начинают отвоевывать конструкции более крупных форм и менее ожиданных решений. Как, например, Зенит – результат "модернистской оттепели" 1958 года – офисное здание с магазинами на первом этаже. В архитектурном смысле оно осталось таким же, как в 1970-х, и давно устаревшая вывеска, и стертые желто-серые плиты главного фасада – все на месте. Единственное заметное нововведение даже не является частью здания – это развешенные по длинному фасаду гигантские рекламные плакаты, закрывающие свет работникам офисов.