ПРИЕХАЛ ЦАРЬ ГРОЗНЫЙ В НОВГОРОД…
Еще за наших дедов, еще Питер был не под нашим владением, был царь Грозный, Иван Васильевич. Приехал царь Грозный в Новгород, пошел к Софии к обедне. Стоит Иван-царь, богу молится; только глядит - за иконой бумага видится. Он взял ту бумагу - и распалился гневом! А ту бумагу положили по насердкам духовники, а какая та была бумага, никто не знает. Как распалился Грозный-царь - и велел народ рыть в Волхов. Царь Иван стал на башню, что на берегу налево, как от сада идешь на ту сторону. Стал Грозный на башню, стали народ в Волхов рыть: возьмут двух, сложат спина с спиной, руки свяжут да так в воду и бросят. Как в воду, так и на дно. Нарыли народу на двенадцать верст. Там народ остановился, нейдет дальше, нельзя Грозному народу больше рыть! Послал он посмотреть за двенадцать верст вершников - отчего мертвый народ вниз нейдет. Прибежали вершники назад, говорят царю:
- Мертвый народ стеной стал.
- Как тому быть? - закричал царь. - Давай коня!
Подали царю коня. Царь сел на конь и поскакал за двенадцать верст. Смотрит - мертвый народ стоит стеной, дальше нейдет.
В то самое времечко стало царя огнем палить: стал огонь из земли кругом Грозного выступать. Поскакал царь Иван Васильевич прочь - огонь за ним. Он скачет дальше - огонь все кругом! (…)
С тех пор Волхов и не мерзнет на том месте, где Грозный-царь народ рыл: со дна Волхова тот народ пышет… А где народ становился за двенадцать верст, там Хутынский монастырь царь поставил.
КАЗНЬ КОЛОКОЛА
Услышал Грозный-царь во своем царении в Москве, что в Великом Новгороде бунт. И поехал он с каменной Москвы великой, и ехал путем-дорогой все больше верхом. Говоригся скоро, деется тихо. Въехал он на Волховский мост. Ударили в колокол у святой Софии - и пал конь его на колени от колокольного звону. И тут Грозный-царь воспроговорил коню своему:
- Ай же ты мой конь, пеловой мешок (мякина), волчья ты сыть. Не можешь ты царя держать - Грозного-царя Ивана Васильевича.
Доехал он до Софийского храма, и в гневе велел он отрубить снасти у этого колокола, и чтобы пал на земь, и казнить его уши.
- Не могут, - говорит, - скоты звону его слышать.
И казнили этот колокол в Новгороде - нонь этот колокол перелитой.
ЦАРЬ ГРОЗНЫЙ И АРХИМАНДРИТ КОРНИЛИЙ
Другой раз Грозный-царь был здесь, в Опскове, когда он был ехамши под Ригу воевать. Под Ригу он ехал, на Изборск, на Печоры. На то время в Печорах архимандритом был преподобный Корнилий. Был Грозный приехамши в Печоры. Стречал его с крестом-иконами Корнилий преподобный. Благословил его Корнилий да и говорит:
- Позволь мне, царь, вокруг монастыря ограду сделать.
- Да велику ли ограду ты, преподобный Корнилий, сделаешь? Маленькую делай, а большой не позволю.
- Да я маленькую, - говорит Корнилий преподобный, - я маленькую: коль много захватит воловья кожа, такую и поставлю.
- Ну, такую ставь! - сказал, засмеявшись, царь.
Царь воевал под Ригою ровно семь годов, а Корнилий преподобный тем временем поставил не ограду, а крепость. Да и царское приказание выполнил: поставил ограду на воловью кожу, он разрезал ее на тоненькие-тоненькие ремешки да и охватил большое место, а кругом то место и огородил стеной, с башнями, - как есть крепость.
Воевал Грозный-царь Иван Васильевич Ригу семь лет и поехал назад. Проехал он Новый Городок, не доехал Грозный двенадцать верст до Печор, увидал с Мериной горы: крепость стоит.
- Какая такая крепость! - закричал царь. Распалился гневом и поскакал на Корнилиеву крепость. Преподобный Корнилий вышел опять встречать царя, как царский чин велит: с крестом, иконами, с колокольным звоном. Подскакал царь к Корнилию преподобному.
- Крепость выстроил! - закричал царь. - На меня пойдешь!
Хвать саблей - и отрубил Корнилию преподобному голову. Корнилий взял свою голову в руки да и держит перед собой. Царь от него прочь, а Корнилий преподобный за ним, а в руках все держит голову. Царь дальше, а Корнилий преподобный все за ним да за ним… (…) так царь ускакал из Корнилиевой крепости в чем был, все оставил: коляску, седло, ложки… кошелек с деньгами забыл. Так испугамшись был… После того под Опсков и не ездил.
ВОЦАРЕНИЕ БОРИСА ГОДУНОВА
Собрались все российские бояра в каменной Москве и советуют о том, как будем царя выбирать. И удумали бояра выбирать его таким положением: есть у Троицы у Сергия над воротами Спаситель и перед ним лампада; будем все проезжать чрез эти ворота, и от кого загорится свеча пред лампадой, тому и быть царем на Москве над всей землей. Так и утвердили это слово. По первый день с самых высоких рук пущать людей в ворота, по другой - середнего сорту людей, а по третий и самого низкого звания. Пред кем загорится лампада против Спасителя, тому и царить на Москве.
И вот назначен день для вышних людей ехать к Троице: едет один барин с кучером своим Борисом.
- Если я, - говорит, - буду царем, тебя сделаю правою рукою - первеющим человеком, а ты, Борис, если будешь царем, куда ты меня положишь?
- Что попусту калякать, - отвечал ему конюх Борис, - буду царем, так и скажу…
Въехали они в ворота в святую обитель к Троице - и загорелась от них свеча на лампаде - сама, без огня. Увидели вышние люди и закричали:
- Господие, бог нам царя дал!
Но раздробили, кому из двух царем быть… И решили, что по единому пущать надо. На другой день пускали людей середнего сорта, а по третий и самого низкого сорта. Как зашел конюх Борис в святые ворота, глаза перекрестил по рамам - и загорелась свеча на лампаде. Все закричали:
- Господие, дал нам бог царя из самого низкого сорта людей!
Стали все разъезжаться по своим местам. Приехал Борис-царь в каменну Москву и велел срубить голову тому боярину, у которого служил он в конюхах.
ЦАРИЦА МАРФА ИВАНОВНА
Эта царица сослана была на Выгозеро, в пределы Беломорские, в Челмужу, в Георгиевский погост. (…) Для житья ее велено было устроить бочку трехпокойную, чтобы в одном конце держать овес, а в другом - вода, а в середине - покой для самой царицы.
А в этом Челмужском погосте был поп Ермолай - и сделал он турик с двумя днами; поверх наливал в него молоко, а в средине между днами передавал письма и гостинцы, посланные из Москвы.
Тын и остатки ее жилья видны были до последнего времени. Поп Ермолай с восшествием на престол Михаила Федоровича вызван был в Москву и определен к одному из московских соборов, а роду его дана обельная грамота, которая и поныне цела, и в этой грамоте пишется о радении попа Ермолая.
НА ОВЕС И ВОДУ, ИЛИ ДЬЯК ТРЕТЬЯК
(…) Их деды (Ключаревых) тут лесом торговали. Их наградили полями, лесами.
А вот наша деревня - это там Верховье, - дак там ничего не было дано им, а просто всё эти бояра властвовали…
Сослали Марфу-царицу на воду да овес, а у дьяка Третьяка было сделано двудонное ведро. Значит, вниз он положит продукты там хорошие, а наверх насыпет овса, а в другом ведерочке несет ей воду, как будто ю кормили овсом да водой. А продукты-то внизу. Такое деревянное ведро было сделано. Ну, в общем, он ухаживал за ней, дьяк Третьяк (дьяк Третьяк называли его). Кто он был такой, дьякон ли он был или кто он такой, - не знаю уж об этом сама (…).
ОБЕЛЬЩИНА
В Обонежскую пятину, в Егорьевский погост, сослана была инока Марфа Ивановна: "Овсянкой кормить, водой поить". Когда сын ее, царь, проведал об ней, то достал ее в свою местность, а потом потребовал с Егорьевского погоста к себе на лицо кормителей и поителей.
По день и по другой были собраны сходки, но никто не смел объявить о себе, и не смели идти к царю: опасались, что будут казнить; или повесят на виселицу, или отрубят голову; думали, что будет худо, а не знали, что сделается добро. Только самые отчаянные вызвались на сходе идти к царю, порешивши, что чему быть, то будет, что двух смертей не будет, а одной не миновать.
Когда явились они в Москву, Марфа Ивановна встретила их с радостью такими словами:
- Здравствуйте, приятели мои, любители, кормители! Что вам угодно? Деньги ли, али одежа, али житье светло? (…)
Они ответили:
- Милосердная государыня, дай нам сроку на три дня подумать.
Она дала им сроку подумать на три дня.
И вот они ходят по городу, день, другой и третий. Видит один купец-старичок их, ходящих по городу, и говорит:
- Ну, что вы, старички, ходите по городу третий день; ничего не купите и не продаете?
Они рассказали ему, в чем дело. Купец им дал такой совет:
- Ну, старички, если деньги возьмете - деньги пройдут, одежу возьмете - одежа сносится; а возьмите, я советую, светлое житье: чтобы никаких повинностей с вас не спрашивали, ни податей, ни дорог и прочее - из роду в род свой.
Старички сделали по совету купца: спросили себе светлое житье, и Марфа Ивановна выдала им грамоту.