С этими словами Ла Мотт покинул комнату, оставив мадам Ла Мотт в растерянности; она была озадачена, но все же ей стало легче на душе от того, что прежние подозрения отпали. Однако она так же испытующе приглядывалась к Аделине, и маска доброжелательности нет-нет да и спадала, обнаруживая недоверие. Аделина, сама не зная в точности почему, чувствовала странную неловкость и была теперь не так счастлива в присутствии мадам Ла Мотт, как прежде. У нее становилось тяжело на душе, и нередко, оказавшись одна, она плакала над своей несчастной долей. Еще недавно память о былых страданиях бледнела благодаря дружескому участию мадам Ла Мотт; теперь же, хотя последняя слишком внимательно следила за собой, чтобы сколько-нибудь явственно выдать тайное недоброжелательство, в ее манере появилось нечто такое, что охлаждало надежды Аделины, бессильной разобраться в этой ситуации. Впрочем, вскоре произошел случай, который на время притупил ревность мадам Ла Мотт и вывел ее мужа из состояния мрачного оцепенения.
Однажды Питер, ездивший в Обуан за еженедельным запасом провизии, возвратился с сообщением, которое разбудило в Ла Мотте новые опасения и тревоги.
- Ох, хозяин! Слышал я кое-что такое, что, прямо скажу, совсем меня с толку сбило! - закричал Питер еще издали. - Да и вы удивитесь, когда узнаете, в чем дело. Стою это я возле кузни, пока кузнец лошади подкову подбивает - а потеряла она ее очень даже странно, вот я вам расскажу, хозяин, как дело было…
- Нет уж, будь добр, оставь это до другого раза и расскажи, что там случилось.
- Так я же про то и говорю, хозяин… стою это я возле кузницы, и тут подходит какой-то человек с трубкой во рту, а в руке кисет держит, табаком набитый…
- Послушай, ну какое отношение имеет к твоей истории эта трубка?
- Эх, хозяин, все-то вы меня сбиваете; эдак я нипочем не продвинусь, ежели вы не даете мне по-своему рассказывать… Так про что это я говорил… с трубкой, значит, во рту… Кажись, на этом я остановился, ваша честь?
- Да, да.
- Ну, садится это он на скамейку, вынимает изо рта трубку и говорит кузнецу: "Послушай, сосед, не знаешь ли ты кого здесь в округе по имени Ла Мотт?" Верите ли, ваша честь, меня враз холодным потом прошибло… Ох, что это с вами, ваша честь, вам дурно? Может, надо чего?
- Нет… только рассказывай покороче.
- Кузнец говорит: "Ла Мотт!.. Ла Мотт… Кажись, слыхал я это имя". - "Слыхал? - говорю я ему. - Уж больно ты востер!.. А только нету в округе, как я знаю, такого человека".
- Болван! Зачем ты сказал это?
- Как зачем? Не хотел, чтобы они проведали про вашу честь, что здесь вы. Да если б я не сказал ему такого по-умному, они б враз поняли, кто я таков. "Нету, - говорю им, - такого человека в округе, по моему разумению". - "Бона что! - говорит тут кузнец. - Выходит, ты больше моего знаешь про наши места". - "И впрямь, - говорит тот человек с трубкой. - Больно много ты знаешь про наши места. Откуда бы? На Михайлов день двадцать шесть лет стукнет, как я здесь живу, а ты, выходит, больше моего знаешь? Это как же?"
Тут он опять сунул в рот трубку и пыхнул мне дымом прямехонько в лицо. Ох, Господи, я дрожал как осиновый лист, ваша честь. "Не, - говорю, - что до этого человека, так я знаю про него не больше других, только, верное слово, и слыхом не слыхал про такого". - "Постой, постой, - говорит тут кузнец, на меня уставясь, - а не ты ли давеча расспрашивал про аббатство Сен-Клэр?" - "Ну и что ж из того? - говорю я. - Что это доказует?" - "В общем, слух идет, что в аббатстве живет кто-то, - говорит кузнец тому, другому. - И сдается мне, что он самый Ла Мотт-то и есть". - "Похоже на то, - говорит тот, что с трубкой, - а ты, парень, знаешь про это больше, чем говоришь. Да я голову свою готов прозакладывать, что как раз мсье Ла Мотт и живет в аббатстве". - "Ну и ошиблись, потому как его там уже и нету!"
- Проклятье! Вот болван! - вскричал Ла Мотт. - Ну, говори, говори же, чем все кончилось?
- "Мой хозяин теперь уж там не живет", - говорю я, значит. "Ого! - говорит тут человек с трубкой. - Так он, выходит, твой хозяин? А ну-ка скажи, как давно он покинул аббатство и где теперь проживает?" - "Постойте-ка, не так быстро. (Я-то ведь знаю, когда говорить, а когда и попридержать язык!) А кто ж это, - говорю, - про него расспрашивает?" - "Вот как? Значит, он ожидал, что кто-то станет про него расспрашивать?" - говорит он. "Не-а, - говорю я, - не ожидал, да если б и так, что это доказует? Ничегошеньки не доказует". Тут он поглядел эдак на кузнеца, и они вместе вышли из кузницы, так и не подковавши мою лошадь. Да мне уж и не до того было, едва они ушли, я сразу в седло и ускакал во всю прыть. Вот только со страху, ваша честь, позабыл про кружной путь, так прямиком и помчал домой.
Ла Мотт, совершенно потрясенный сообщением Питера, вместо ответа выругал его за глупость и поспешил отыскать жену, которая гуляла с Аделиной по берегу речки. Он был слишком взволнован, чтобы смягчить известие, как-нибудь предварив его.
- Мы обнаружены! - воскликнул он. - Королевские приставы расспрашивали обо мне в Обуане, и Питер повстречался с ними на мою беду.
Затем он рассказал жене то, что узнал от Питера, и велел готовиться покинуть аббатство.
- Но куда же нам бежать? - сказала мадам Ла Мотт, едва державшаяся на ногах.
- Куда глаза глядят! - ответил он. - Оставаться здесь - верная гибель. Думаю, мы найдем убежище в швейцарских горах. Если и есть место во Франции, где я могу укрыться, то это именно там!
- Ах, как преследует нас судьба! - продолжила мадам Ла Мотт. - Едва аббатство приобрело хоть немного жилой вид, как нам приходится его покинуть и бежать неизвестно куда.
- Неизвестно куда! - отозвался Ла Мотт. - Да пусть бы и так, это все же наименьшая из бед, что нам угрожают. Только бы избежать тюрьмы, а уж куда ехать, мне безразлично. Однако возвращайтесь в аббатство немедля и уложите все, что можно взять с собой.
Из глаз мадам Ла Мотт, облегчая душу, полились слезы, и она, трепещущая, молча повисла на руке Аделины. Аделина, которая не могла позволить себе искать утешения в стенаниях, постаралась держать свои чувства в узде и выглядела спокойной.
- Ну же, - сказал Ла Мотт, - мы теряем время; оплакивать себя успеем и после, а сейчас готовьтесь к бегству. Наберитесь немного мужества, оно необходимо нам для спасения. Вот ведь Аделина не рыдает, а между тем ее положение столь же плачевно, как и наше, ибо я не знаю, как долго буду в состоянии поддерживать ее.
Несмотря на испытываемый мадам Ла Мотт ужас, этот упрек задел ее гордость; не удостоив мужа ответом, она отерла слезы и метнула на Аделину взгляд, исполненный откровенной неприязни. Все трое молча зашагали к аббатству; по дороге Аделина спросила Ла Мотта, уверен ли он, что расспрашивали о нем именно слуги короля.
- В этом сомневаться не приходится, - ответил Ла Мотт, - кому еще пришло бы в голову справляться обо мне? Да и все поведение человека, который обо мне расспрашивал, не позволяет в том усомниться.
- А вдруг все же не так? - сказала мадам Ла Мотт. - Останемся здесь до утра. Может быть, к тому времени выяснится, что бежать и не нужно?
- Вполне может быть - именно это скажут нам королевские приставы. И Ла Мотт удалился, чтобы дать указания Питеру.
- Выехать? Через час? - воскликнул Питер. - Господь с вами, хозяин, вспомните-ка про колесо! Да мне самое малое день нужен, чтобы починить его, вашей чести известно ведь, что никогда прежде я этим делом не занимался!
Ла Мотт совершенно упустил это обстоятельство из виду. Когда они обосновались в аббатстве, Питер первое время был слишком занят ремонтом жилья, чтобы думать еще и о карете, позднее же, уверясь, что она нескоро понадобится, и вовсе забыл о колесе. Тут Ла Мотт окончательно вышел из себя и, осыпав слугу проклятиями, повелел ему приступить к делу немедля; Питер бросился искать ранее приобретенные им материалы, необходимые для ремонта, но, нигде их не обнаружив, припомнил наконец (проявив, впрочем, довольно благоразумия, чтобы скрыть это обстоятельство), что гвозди он использовал, приводя в порядок аббатство.
Итак, покинуть лесное пристанище в эту ночь было невозможно, и Ла Мот-ту оставалось только ломать себе голову над тем, как бы понадежнее спрятаться, если слуги правосудия посетят руины до наступления утра - что из-за безрассудной оплошки Питера, воротившегося из Обуана прямой дорогой, было вполне вероятно.
Сначала, по правде сказать, у него промелькнула мысль, что, хотя увезти отсюда своих домочадцев невозможно, сам-то он мог бы вскочить в седло и еще до ночи бежать из этого леса. Но потом он сообразил, что все же остается опасность быть схваченным в одном из городков, через которые придется проезжать, и ему претила мысль оставить близких без защиты, не ведая о том, когда он сможет к ним вернуться или куда направить их, дабы они последовали за ним. Ла Мотт не был человеком решительных действий и скорее предпочитал страдать вместе с ближними, нежели в одиночестве.