Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Сплошной ужас
"Я был не из тех, кто был ею застигнут врасплох, для кого ее размеры и зверства были неожиданностью, – писал он, – но все же действительность превзошла все мои ожидания: во что вскоре превратилась русская революция, не поймет никто, ее не видевший. Зрелище это было сплошным ужасом для всякого, кто не утратил образа и подобия Божия, и из России, после захвата власти Лениным, бежали сотни тысяч людей, имевших малейшую возможность бежать". Бунин пытается и не может найти ответ на вопрос, как же такое могло случиться: "Пришло человек 600 каких-то кривоногих мальчишек во главе с кучкой каторжников и жуликов, кои взяли в полон миллионный, богатейший город. Все помертвели от страха…"
Писатель выходит на улицу и с ужасом озирается вокруг. "Какая, прежде всего грязь! Сколько старых, донельзя запакощенных солдатских шинелей, сколько порыжевших обмоток на ногах и сальных картузов, которыми точно улицу подметали, на вшивых головах! А в красноармейцах главное – распущенность. В зубах папироска, глаза мутные, наглые, картуз на затылок, на лоб падает шевелюр.
Мимо с ревом и грохотом несутся переполненные вооруженными людьми грузовики, на перекрестках толпы, слушающие беснующихся ораторов. Грузовик – каким страшным символом остался он для нас, сколько этого грузовика в наших самых тяжких и ужасных воспоминаниях! С самого первого дня своего связалась революция с этим ревущим и смердящим животным, переполненным сперва истеричками и похабной солдатней из дезертиров, а потом отборными каторжанами".
Лица каторжников
А вот и очередной оратор на перекрестке. "Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, – с отвращением наблюдает Бунин, – глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными. Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет донельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка – перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены… И меня уверяют, что эта гадюка одержима будто бы пламенной, беззаветной любовью к человеку, жаждой красоты, добра и справедливости!"
Писатель поворачивается, разглядывая слушающую оратора толпу, среди которой в первых рядах – революционный солдат. "Весь день праздно стоящий с подсолнухами в кулаке, весь день механически жрущий эти подсолнухи дезертир. Шинель внакидку, картуз на затылок. Широкий, коротконогий. Спокойно-нахален, жрет и от времени до времени задает вопросы, – не говорит, а все только спрашивает, и ни единому ответу не верит, во всем подозревает брехню. И физически больно от отвращения к нему, к его толстым ляжкам в толстом зимнем хаки, к телячьим ресницам, к молоку от нажеванных подсолнухов на молодых, животно-первобытных губах".
Революционных матросов из Петрограда Бунин видит осатаневшими от пьянства, кокаина и своеволия. "Римляне ставили на лица своих каторжников клейма, – ужасается писатель. – На эти лица ничего не надо ставить, – и без всякого клейма видно".
"Нравственный идиот от рождения"
С такой же яростной ненавистью писатель относится и к главарям революции – "Ленин, Троцкий, Дзержинский… Кто подлее, кровожаднее, гаже?". По его мнению, они "решили держать Россию в накалении и не прекращать террора и Гражданской войны до момента выступления на сцену европейского пролетариата. Они фанатики, верят в мировой пожар… им везде снятся заговоры… трепещут и за свою власть и за свою жизнь". "Выродок, – с отвращением пишет он о вожде Октября, – нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек…"
С той неутолимой ненавистью писал Бунин о Ленине и позднее, когда тот уже умирал в Горках: "На своем кровавом престоле он уже стоял на четвереньках, когда английские фотографы снимали его, он поминутно высовывал язык… Сам Семашко брякнул сдуру во всеуслышанье, что в черепе этого нового Навуходоносора нашли зеленую жижу вместо мозга; на смертном столе, своем красном гробу, он лежал с ужаснейшей гримасой на серо-желтом лице".
А Россия цвела…
По мнению Бунина, не было никакой необходимости террором и насилием преобразовывать жизнь в стране. "Несмотря на все недостатки, – пишет он, – Россия цвела, росла, со сказочной быстротой развивалась и видоизменялась во всех отношениях… Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культурою. Что же с ним сделали?"
На его глазах рушится вся красота прежней жизни, Россия проваливается в какую-то черную смрадную яму. "Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую не ценили, не понимали – всю эту мощь, сложность, богатство, счастье."
Писатель слышать не может, когда все зверства и бессудные расстрелы прикрываются революционной фразеологией, как всюду повторяют: народ, народ… "А белые не народ? – в запальчивости восклицает он. – А декабристы, а знаменитый московский университет, первые народовольцы, Государственная Дума? А редакторы знаменитых журналов? А весь цвет русской литературы? А ее герои? Ни одна стране в мире не дала такого дворянства."
Дневниковые записи писателя за 1917 год обрываются 21 ноября: "12 часов ночи. Сижу один – слегка пьян. Вино возвращает мне смелость, мудрость, чувственность, ощущение запахов и прочее… Передо мною бутылка № 24 удельного. Печать, государственный герб. Была Россия. Где она теперь? О, боже, боже… Повеситься можно от ярости!" – с глухой тоской восклицает великий писатель.
Человек за кулисами
Организаторами революции в России обычно считают Ленина, Троцкого, остальных большевистских лидеров, однако есть другие персонажи, которые сыграли в произошедшей трагедии огромную и зловещую роль, но до сих пор остающиеся в тени истории. Один из них – Николай Соколов, автор знаменитого "Приказа номер один", разложившего русскую армию.
"Мы попросту не знаем…"
Февральская революция разразилась в России настолько внезапно, что никому не удалось ее предсказать. В этот момент все главные лидеры большевиков были за границей или находились в ссылке, и никто из них такого не ожидал. "Однако, – как сказал один видный философ, – когда мы говорим, что Февральская революция произошла случайно, это значит, что мы попросту не знаем, как она произошла".
А началось все с "хлебных бунтов" в Петрограде. Толпы возмущенных женщин, а потом и рабочих вышли на улицы столицы и стали громить булочные, что обернулось потом массовыми демонстрациями и падением власти, – однако в этот момент в России имелись большие излишки хлеба. Его было столько, что вполне хватило бы еще на год вперед, до нового урожая. Тем не менее муку в столицу по каким-то причинам не подвезли. Как подозревают, кто-то умышленно организовал в Петрограде нехватку продовольствия. На фронте солдаты были возмущены хронической нехваткой снарядов, – однако в России военные склады ломились от их избытка. Их было там более 30 миллионов. Снарядов хватило потом на весь период Гражданской войны, хотя заводы тогда не работали. Но на фронт они в достаточном количестве почему-то не поступали.
Приказ номер один
Однако настоящий хаос и анархия, которые смели все остатки прежней власти, начались после издания знаменитого "Приказа номер один". По сути, он отменял в армии дисциплину, уравнивал солдат с офицерами, вводил выборность военачальников, отменял отдание чести и т. п. После этого начались убийства офицеров, повальное бегство вооруженных солдат с фронта. А их там было около 11 миллионов человек. И вся эта вооруженная разъяренная "предательством в тылу" лавина хлынула в Россию… Автором этого приказа, отпечатанного небывалым тиражом в 9 (!) миллионов экземпляров, был мало кому теперь известный бывший присяжный поверенный Николай Соколов, оказавшийся в те дни членом Петросовета.
Любопытно, что если и сегодня поискать в Интернете, то окажется, что сведения о нем крайне скупы. Всего несколько строк в энциклопедиях: "социал-демократ, адвокат, выступавший на политических процессах. Сотрудничал в журналах "Жизнь", "Образование" и др. После революции работал юрисконсультом в различных учреждениях". Вот и все, что сказано об авторе исторического документа, который обернулся в конечном итоге гибелью старой России.
Однако в его биографии обнаружились и некоторые другие, весьма примечательные факты. Так, его отец был протоиреем, придворным священнослужителем и даже… духовником (!) царской семьи. Сам Николай Дмитриевич жил в Петербурге на Малой Морской в доме номер 14. Именно по этому адресу его в 26 ноября 1905 года посетил Владимир Ленин. О чем с ним они тогда говорили, осталось для истории загадкой.
Друг и соратник Керенского
Из других источников известно, что Соколов был "другом и соратником" еще и Керенского. Именно Соколов положил начало известности Керенского, устроив его адвокатом на некоторых громких политических процессах, в том числе над прибалтийскими террористами. Но роль и значение фигуры Соколова становятся понятными, когда мы упомянем, что помимо всего прочего он, как сообщает в своей книге "Тайная история масонов" Олег Платонов, был еще секретарем Верховного совета масонов России, а также членом масонского ордена "Великий Восток Франции".
"Я полагаю, – писал Н. Суханов, – что вследствие скрытости и конспиративности, присущей масонам, роль Н. Д. Соколова в русской революции остается до конца не проявленной. Но его участие в написании приказа номер один очевидно".