Блаватская Елена Петровна - Ожившая скрипка стр 6.

Наконец, наступило утро того дня, когда был должен состояться концерт. Слово "дуэль" не сходило с уст всех жителей городка. Франц Стенио, который всю ночь проходил по комнате взад-вперед, как пантера в клетке, с наступлением утра рухнул в постель от усталости. Постепенно он провалился в беспокойный сон без сновидений. Когда он проснулся, за окном забрезжил серый зимний рассвет, и, решив, что для подъема еще слишком рано, молодой человек снова уснул. И тогда он увидел яркий, живой сон – настолько живой, как будто все происходящее было наяву. Поэтому он подумал, что увиденное им с ужасающим реализмом – скорее видение, нежели сон.

Он оставил скрипку на столике рядом с постелью. Футляр он как всегда запер на ключ, с которым не расставался никогда. С тех пор, как он натянул на нее эти кошмарные струны, он ни разу не упускал футляр из виду. Согласно своему решению, он не брал в руки инструмент до своего первого выступления, и его смычок еще ни разу не касался струн из человеческих кишок, поэтому с того времени Франц всегда упражнялся на другой скрипке. И вот во сне он увидел себя, разглядывающего запертый футляр. Что-то в нем привлекло его внимание, и он почувствовал, что не в силах отвести от футляра взора. Внезапно он заметил, как верхняя крышка футляра медленно приподнимается, и вдруг он увидел, как из образовавшейся щели на него смотрят очень знакомые зеленоватые фосфорические глаза, причем смотрят на него с несказанной любовью, и чуть ли не умоляюще. Потом до не него донесся тонкий пронзительный голос, и этот голос принадлежал Сэмюэлю Клаусу. Он раздавался прямо в ужах Франца, и молодой человек услышал:

– Франц, мой любимый мальчик… Франц, мне нельзя, я не могу, нет, я не могу отделиться от… них!

А "они" издали жалобный звенящий звук внутри футляра.

Франц стоял, лишившись дара речи, скованный ужасом. Он чувствовал, как кровь замерзает в его жилах, а волосы поднимаются дыбом на голове.

– Это всего лишь сон, пустой, ничего не значащий сон! – попытался он привести в порядок свои мысли.

– Я старался сделать все, что от меня зависит, Франчен… Я пытался отделиться от этих проклятых струн, так, чтобы они не разорвались… – умоляюще стенал тот же пронзительный, до боли знакомый голос. – Ведь ты же поможешь мне это сделать?

И снова из футляра послышался жалобный звон, на это раз более долгий и гнетущий. Теперь он исходил от столика во все стороны, наполненный какой-то неведомой внутренней силой, словно какое-то живое, корчащееся в муках существо; звенящий звук становился все резче и резче с каждым следующим натяжением струн.

Стенио не в первый раз слышал эти звуки. Он часто замечал их и прежде… и, действительно, это стало происходить с тех пор, как он использовал кишки своего учителя в качестве трамплина для собственного тщеславия. Но всякий раз, когда это случалось, и чувство неизбывного страха охватывало все его естество, заставляя его не заглядывать в футляр, чтобы изучить его содержимое, Франц пытался внушить себе, что эти звуки – всего-навсего галлюцинация.

Однако теперь он лицом к лицу столкнулся со зловещим фактом, и он не знал, во сне или наяву все это происходит, поскольку галлюцинация – если это было галлюцинацией – стала гораздо отчетливее и живее, нежели реальность. Он попытался заговорить, сделать шаг вперед; но, как часто происходит в кошмарах, не мог произнести ни слова, как не мог пошевелить хотя бы пальцем. Он чувствовал себя полностью парализованным.

С каждым мгновением толчки и подергивания становились еще отчаяннее, и, наконец, что-то внутри футляра громко щелкнуло. Стенио увидел свою Страдивари, лишенную волшебных струн, вспыхнувшую прямо у него на глазах, и это видение бросило его в холодный пот. Молодой человек буквально окаменел от тупого невыразимого ужаса.

Он сделал сверхчеловеческое усилие избавиться от кошмарного видения, сковавшего его члены. Но когда последний умоляющий шепот невидимого Присутствия повторил: "О, помоги же мне… помоги мне вырваться…" – Франц одним прыжком подскочил к футляру, подобно тигру, защищающему свою добычу, и одним неистовым усилием прервал колдовские чары.

– Оставь скрипку в покое, ты, старый демон из ада! – закричал он хриплым трепещущим голосом.

С неистовством он захлопнул поднявшуюся крышку, и пока крепко надавливал на нее левой рукой, то правой схватил со стола кусок канифоли и начертил им на обитой кожей крышке шестиконечную звезду: печать, которой пользовался царь Соломон, чтобы закупоривать мятежных джинов в бутылях.

И тотчас же из футляра послышался жалобный стон, напоминающий вой волчицы над своими мертвыми детенышами:

– Ты неблагодарный… очень неблагодарный, мой Франц! – рыдал "голос духа". – Но я прощаю… ибо я по-прежнему страстно люблю тебя. И все-таки, ты не должен запирать меня в… мальчик. Смотри!

И тут совершенно внезапно сероватый туман стал обволакивать запертый футляр и стол; затем он стал подниматься, принимая какую-то расплывчатую форму. Эта форма становилась все больше и больше, и по мере ее уплотнения Франц почувствовал, как постепенно его тело обвивают холодные и влажные кольца, скользкие, как кольца гигантской змеи. С отчаянным криком он очнулся, и что странно, не в постели, а рядом со столом, где он теперь стоял, точно во сне, обеими руками надавливая на крышку футляра.

– В конце концов, это всего лишь сон… – пробормотал он, все еще пребывая в ужасе, но уже не ощущая давления на грудь.

С чудовищным усилием он взял себя в руки и отпер футляр, чтобы посмотреть на скрипку. Он увидел, что она покрыта пылью, но, несмотря на происшедшее с ним, она в целости и сохранности. И тут он внезапно почувствовал хладнокровие и решимость, каких еще не испытывал ни разу в жизни. Смахнув пыль с инструмента, он осторожно натер смычок канифолью, натянул струны и настроил их. А потом он зашел слишком далеко, отважившись попытаться сыграть первые ноты "Ведьм"; сперва он играл с опаской, затем, окончательно осмелев, провел смычком по струнам в полную силу.

Раздался громкий, одинокий звук, вызывающий, как военная труба конквистадора, и в то же время нежный и величественный, как будто ангел провел пальцами по струнам своей золотой арфы, как воображают это верующие. И этот звук проник в самую душу Франца, с того самого мгновения открывая ему могущество его смычка, о котором он даже не мог подозревать. Комнату наполнили божественные звуки мелодии, постепенно достигшей крещендо. Такой музыки Стенио не слышал до этой ночи ни разу. Начав с непрерывных тонов legato, своими звуками смычок передавал Францу яркую, как солнце, надежду и красоту залитых лунным светом ночей, когда бархатное нежное спокойствие нисходит на каждую травинку, и все создания оживляются и потом успокаиваются от этой песни любви. А спустя несколько мгновений мелодия потекла бурным гармоничным потоком, "настроенным на тихую печаль", способным заставить зарыдать горы, чтобы потом постепенно смягчить…

…..даже неумолимые силы ада, присутствие которого неизбежно ощущалось в этом скромном гостиничном номере. Внезапно торжественная песнь legato вопреки всем законам гармонии, затрепетала, и, сначала превратившись в arpeggio и завершилась пронзительными staccato, будто громко рассмеялась гиена. И, вновь ощутив наползающий на него ужас, Франц отшвырнул смычок прочь. Он узнал этот знакомый смех, и ему больше не хотелось слышать его. Одевшись, он крепко-накрепко запер заколдованную скрипку в футляр, и вместе с ним вышел в обеденную залу, решив в спокойной обстановке дождаться часа, на который было назначено выступление.

6

И вот роковой час схватки настал, и Стенио уже был на своем месте, спокойный, рассудительный и хладнокровный. Стороннему наблюдателю могло показаться, что на его губах играет легкая усмешка.

Театр был забит до отказа, и даже яблоку негде было упасть, ибо все места – даже стоячие – были оплачены звонкой монетой или заняты поклонниками Паганини. Единственным способом попасть на концерт были деньги, поэтому золото буквально текло в необъятные карманы Паганини, почти в полной мере удовлетворяя даже его ненасытную, алчную и корыстную душу.

По договоренности, концерт открывал Паганини. Когда он появился на сцене, крепкие стены театра задрожали от громоподобных аплодисментов. Он сыграл полностью, от начала до конца, свою знаменитую композицию "Ведьмы", и завершил ее под бури оваций. Вопли восторженной публики продолжались так долго, что Францу казалось, что его очередь не наступит никогда. Когда же, наконец, Паганини, оглушенный криками восторга и аплодисментами неистовавшей публики, уходил за кулисы, он краем глаза посмотрел на Стенио, настраивавшего свою скрипку. Маэстро поразило суровое спокойствие и уверенный вид неизвестного немецкого музыканта.

Когда Франц появился при свете рампы, аудитория приняла его с ледяной неприязнью. Однако он не испытывал ни малейшего смущения. Его лицо было бледно, а в ответ на это пассивное неприятие на тонких губах играла презрительная усмешка.