- начинает мистер Гаппи, все еще глядя с заметным отвращением на свой рукав, когда приятели возобновляют разговор, усевшись друг против друга за стол у камина и вытянув шеи так, что чуть не сталкиваются лбами, - значит, он тогда-то и рассказал тебе, что нашел пачку писем в чемодане своего жильца?
- Именно тогда и рассказал, сэр, - отвечает Топи, с томным видом поправляя свои бакенбарды. - Ну, а я тогда же черкнул словечко своему закадычному другу, достопочтенному Уильяму Гаппи, - сообщил ему, что свидание состоится сегодня ночью, и посоветовал не приходить раньше, потому что старый черт хитрец, каких мало.
Усвоенный мистером Уивлом легкий оживленный тон светского льва, болтающего в гостиной, сегодня режет ухо ему самому, так что мистер Уивл меняет тон и оставляет бакенбарды в покое, а оглянувшись через плечо, видимо, снова отдается на растерзание охватившим его страхам.
- Вы условились, что ты унесешь письма к себе в комнату, прочитаешь их, разберешь, что к чему, а потом перескажешь Круку их содержание. Такой был уговор, Тони, верно? - спрашивает мистер Гаппи, беспокойно покусывая ноготь большого пальца.
- Говори потише. Да. На том мы и порешили.
- Вот что я тебе скажу, Тони...
- Говори тише, - повторяет Тони. Мистер Гаппи, кивнув своей хитроумной головой, наклоняет ее еще ближе к приятелю и переходит на шепот.
- Вот что я тебе скажу. Первым долгом, надо заготовить другую пачку писем, в точности схожую с настоящей, на тот случай, если старик потребует свою, пока та будет у меня в руках, - тогда ты ему и покажешь поддельную.
- Ну, а если он заметит, что пачка поддельная? А на это пятьсот шансов против одного, - догадается, как только бросит на нее свой пронзительный взгляд, - прямо сверло какое-то, - говорит Тони.
- Тогда пойдем напролом. Ведь это не его письма, и никогда они его письмами не были. Ты это разнюхал, и ты передал их мне... своему другу-юристу... для большей сохранности. Если же он будет настаивать, ведь их можно будет вернуть, не правда ли?
- Да-а, - неохотно соглашается мистер Уивл.
- Ну, Тони, какое у тебя выражение лица! - укоризненно говорит его приятель. - Неужели ты сомневаешься в Уильяме Гаппи? Неужели боишься, как бы чего не вышло?
- Я боюсь только того, что знаю, Уильям, не больше, - хмуро отвечает Тони.
- А что ты знаешь? - пристает к нему мистер Гаппи, слегка повышая голос, но приятель снова предупреждает его: "Сказано тебе - говори потише", и он повторяет вопрос совершенно беззвучно, выговаривая слова одними лишь движениями губ: "Что же ты знаешь?"
- Я знаю три вещи. Во-первых, я знаю, что мы тут с тобой шепчемся по секрету, уединившись... словно два заговорщика.
- Ну что ж! - говорит мистер Гаппи. - Лучше нам быть заговорщиками, чем олухами, а поступай мы иначе, мы были бы олухами; ведь иначе нашего дела не обделать. Во-вторых?
- Во-вторых, мне неясно, какая нам в конце концов от этого дела выгода будет?
Мистер Гаппи, устремив взор на портрет леди Дедлок, прибитый над каминной полкой, отвечает ему:
- Тони, прошу тебя, положись на честность своего друга; кроме того, мы все это затеяли с целью помочь твоему другу в отношении тех струн человеческой души, которые... которых сейчас не следует трогать, чтобы не вызвать мучительного трепетанья. Твой друг не дурак!.. Что это?
- Колокол на соборе святого Павла бьет одиннадцать. Слышишь - все колокола в городе зазвонили.
Приятели сидят молча, слушая металлические голоса, близкие и далекие, голоса, что раздаются с колоколен различной высоты и по звуку различаются между собой еще больше, чем колокола - по высоте своего положения над землей. Когда они, наконец, умолкают, воцаряется тишина еще более таинственная, чем раньше. Ведь шепот имеет одно неприятное свойство, кажется, будто он создает вокруг шепчущихся атмосферу безмолвия, в которой витают духи звуков: странные потрескиванья и постукиванья, шорох невещественных одежд и шум зловещих шагов, не оставляющих следов на морском песке и зимнем снегу. А приятели, оказывается, так впечатлительны, что им чудится, будто воздух кишит призраками.