4
- Отец ждет тебя, он хочет поговорить с тобой за чашкой кофе, - послышался голос матери через полуоткрытую дверь. Она старалась вести себя обыденно, но я всегда чувствовал ее беспокойство в те моменты, когда надвигалось что-то серьезное. Прошлой ночью я поздно лег спать - была какая-то тяжесть в голове, да и во всем теле я ощущал какое-то непонятное напряжение. Отец едва ли мог пропустить такую возможность, чтобы не сравнить свое нравственное поведение с моей безответственностью.
Проснувшись, я какое-то время повалялся в постели и, предвкушая разговор с отцом и Лидией, попутно пересматривал свою жизнь. В ней были уже и длительные периоды противоречий, и внезапные скачки из одного состояния в совершенно противоположное, и кратковременный энтузиазм по поводу чего-то нового, и следующая за ним депрессия. Я искренне смотрел на эту жизнь, такую, какая она есть: не перед кем было оправдываться, не было никаких очевидцев. Я был мягок и учтив к низшим по положению людям: к уборщицам, прислуге, необразованным рабочим, и у меня постоянно возникали противоречия с опасными и властными людьми.
Я ценю правду превыше всего на белом свете, и в то же время я самым отвратительным образом обманывал Лидию. Я люблю людей всем своим сердцем и для некоторых из них сделал бы даже то, чего бы не сделал для самого себя. Несмотря на это, я уже ранил многих друзей своими резкими словами. Для чего я это говорю вам? Я должен был окончательно уяснить для себя, относился ли я к людям, причиняющим боль другим, или же я был тем, кто их любил, или же тем, кто высмеивал их, а может, я был тем, кто плакал во время просмотра фильма, где показывали сцену с ребенком, которого все бросили? Эти вопросы, как колючки, прижимали меня со всех сторон; желание разузнать, кем же я был, стало столь сильным, что мне казалось: я вот-вот разорвусь на части.
Отец сидел за кухонным столом, на котором была расстелена клетчатая красно-белая клеенка. С мрачным лицом он попивал кофе из чашки, которую держал в руке. Мать, чуть вытянув шею, сидела рядом с отцом и, крепко обнимая его, попутно осматривала кухню, будто впервые видела свои кастрюли и сковородки. Она смотрела куда угодно, только не на меня. Я сел напротив него, как в старые времена, когда отец мог гордиться своим примерным сыном перед соседями и коллегами по работе. Позади него стояла доставшаяся от матери в наследство креденца (шкафчик для посуды), в которой хранились аккуратно уложенные тарелки и чашки, не менявшие своего места на протяжении многих лет. Я был готов покинуть этот хорошо знакомый мне мир, не так давно придававший мне сил, но вдруг начавший вызывать одно лишь трепещущее раздражение.
- Ты даже не знаешь, что нужно поприветствовать всех с добрым утром, - начал отец, печально покачав головой.
- Если бы я поприветствовал тебя с добрым утром, ты бы поинтересовался, помыл ли я лицо, а затем бы снова заговорил про традицию, принятую среди всех людей, что, пока человек не вымоет лицо, он не будет никого приветствовать с добрым утром, и все в таком духе… Полно с меня, я слышал это тысячу раз.
После этого последовала короткая тишина. Что еще я мог ответить человеку, который был убежден в том, что он являлся образцом того, как нужно вести правильную жизнь? Разговор с ним был просто бессмысленным.
- Мать сказала, что ты ушел с работы… Это так?
- Конечно, это так.
- Для тебя это как само собой разумеющееся. Чего умный стыдится, тем глупый гордится. А чем же ты собираешься теперь заняться? Как же будет жить дальше, джентльмен?
- Не беспокойся, тебе не придется меня кормить.
- А я и не буду, - решительно ответил отец и поставил чашку с кофе на стол.
- Боги собирается в Швецию, он хочет там найти работу, - встряла мать, пытаясь как-то всех успокоить. Но до сих пор она так и не взглянула на меня. - Платят там довольно неплохо, кажется.
- Что за работа? - нахмурившись, спросил отец и искоса посмотрел на мать. Он становился все более озлобленным. Скорее всего, мать так ему и не сказала о моем намерении поехать в Швецию. А теперь он узнал об этом, и эта новость, как видно, начала крушить в пух и прах его запланированную речь. - Какая еще, к черту, Швеция? Как будто они там ждут не дождутся, пока приедет твой сын! Да там кого-то ждет полный провал. Там надо хорошо вкалывать, иначе останешься без средств к существованию.
- Говоришь так, как будто ты был в Швеции?! - Я положил на стол ладони, настолько потные, что они прилипали к клеенке. И когда я подумал о том, что этот человек спит с моей матерью, что он кряхтит и скачет на ней (эта мысль очень часто посещала меня в последнее время), то во мне пробудилось желание заорать во все горло.
Крошечные глаза отца, прячущиеся под толстыми стеклами очков, прищурились еще больше, а его рот превратился в одну тонкую линию. Казалось, что его седые волосы стали тоньше, а нос - больше. Он никогда не выезжал за пределы страны. Из Сребницы в Боснии он переехал в Тузлу и остался бы там жить до самой смерти, если бы не развязавшаяся война. Он бежал в Белград, где и обосновался. Вместо его историй о путешествиях я всегда слушал одну и ту же песню о том, как он собирался отправиться в Вену перед самой войной, но не смог, потому что не захотел оставлять мою беременную мать одну. И этот поступок, якобы, должен был создать впечатление того, что его преданность семье в итоге помешала ему достичь каких-то высот в карьере. Так обычно, на каком-либо из престольных праздников, после нескольких бокалов вина он медленно и любезно начинал рассказывать гостям о том, как его почитала и уважала вся семья, и какие давние купеческие традиции в семье были. В Стамбул мы посылали караваны с черносливом, а в Вену и Будапешт - древесину. Он также несколько раз все собирался отправиться в путешествие, да вот чувство долга перед семьей все время не давало ему осуществить намеченное.
- Ты знаешь прекрасно, почему я этого не делал! Нужно же было кому-то кормить и воспитывать младших братьев и сестер. Если бы я был таким, как ты, то они бы сейчас где-нибудь шлялись по округе в поисках пропитания. Но я - не ты, и на сегодняшний день из них вышли благородные и достопочтенные люди.
- И из Младена тоже?
В семье отца беспокоились только за одного человека, и им как раз был мой дядюшка Младен. Он так и не окончил школу, работал от случая к случаю, но с ним можно было проговорить по душам до самой ночи, да так, что от разговора не тянуло в сон. Вся семья перешептывалась по поводу его юношеских любовных приключений в Тузле и Сараево. Он привил мне интерес к йоге, а на мое семнадцатилетие подарил книгу по оккультизму. Это был "Личный магнетизм" Эбби Нолза. Эта наивно написанная книга взбудоражила воображение и оставила свой след в моей памяти.
- Ты думаешь, что отыскал хороший пример для подражания? Ты хочешь закончить так же, как и он? Чего же ты реально хочешь от жизни?
- Я не знаю, но я знаю, чего я не хочу. Ты когда-нибудь смотрел на свою жизнь под другим углом? Меня тошнит от этого! - По моему телу пронесся жар, и я начал говорить еще быстрее. - Вместо настоящих ценностей навязываются какие-то обманчивые и фальшивые… Все люди, которых ты ценишь, не лучше тряпичных кукол. Они нацелены только на то, чтобы беззаботно и бесцельно провести свою жизнь. Их жилье, брак - вся их жизнь похожа на комнату ожидания какого-то лучшего завтра, которое никак не наступает. Кроме как еды, питья да пустого социального признания им больше ничего не нужно.
Я только хотел сказать отцу, что среди всей семьи только у Младена было что-то внутри, что могло побудить человека к мыслям, как он прервал меня своим вопросом о том, чего я хочу в жизни, несмотря на то, что уже со школьной скамьи я пристально размышлял над ним. Кто я такой, откуда я, какова цель в моей жизни, зачем я здесь?.. Да, а теперь попробуйте объяснить это человеку, который тратит свою жизнь на то, чтобы рассказать всем, какой он умный, как он убежал со всей семьей из Боснии, и как он спас наши головы. Он один из тех, кто думает только об уходе на пенсию, кто пытается убедить всех остальных, что его семья состояла из честных и благородных людей, и что они посылали караваны с черносливом в Стамбул. Он не был в состоянии понять столь многих вещей. Он горбатился, его правое плечо было явно ниже левого, ослабленные мышцы живота уже были не в силах сдерживать его растущее пузо, и при всем при этом он верил, что моей матери дико повезло, что она вышла за него замуж.
- Ты не знаешь, чего ты хочешь?! Позволь-ка мне кое-что сказать тебе, сынок. Все дети плачут, когда они появляются на этом свете, но не ты, ты просто выл, сопротивлялся, отбивался ото всех, как никто другой, и до сих пор ведешь себя так же! Чем же я так насолил Богу, что он мне подарил такого сына, как ты? - заговорил он голосом жертвы, и в тот же самый момент его глаза, спрятанные под толстым стеклом очков, озарил пронырливый луч света. - Ну, скажи же мне, пусть я не такой образованный, как ты, но сколько лет тебе понадобится на то, чтобы выяснить, чего же ты все-таки хочешь?
- Чего я хочу в жизни?.. - Я хотел ответить резко, уместив в одной колкой фразе все мои годы размышлений, посещавших мою голову, но не находил подходящих для этого слов. И я повторил: - Я знаю, чего я не хочу. Я не хочу провести свою жизнь, размышляя о том, какие у меня есть льготы, какую пенсию я получу. Я не хочу быть отцом двоих, троих детей, которые после меня будут жить точно так же, как и я. Я не… - Я уже собирался перечислить ему целый список таких вещей, который неоднократно повторялся при похожих разговорах, но не решился. В этом не было никакого смысла. Он полагал, что его образ жизни единственно верный, и что такие люди, как я, - конченые неудачники. Это окостеневшее мнение не поддавалось никакому преобразованию.