Берл инстинктивно тормознул и резко заложил руль. Он привык слушаться старшего брата. Гольф прошелся юзом на правых колесах, выправился и на полном ходу ударил передним бампером в дощатый забор.
Гольф пребывал в крайнем возбуждении. Счастье и победная радость жизни клокотали в нем, как вода в радиаторе. Ему казалось, что теперь он способен на любые чудеса. Даже когда хозяин направил его таранить этих здоровенных амбалов в конце улицы, он нисколько не смутился. Мчась на их выставленные вперед несокрушимые стальные рамы, гольф не испытывал ни капельки страха. Ведь настоящий водитель не мог ошибаться. Так оно и произошло. Поворот влево на полном ходу прямо перед носом у остолбеневших чудовищ был выполнен настолько мастерски, что гольфу захотелось запеть. Гнилые доски забора вылетели под молодецким ударом его бампера; птицей перелетев через канаву, он приземлился посередине широкого двора. Здорово! Какой классный прыжок! Никогда в жизни он еще так не прыгал. Да, сегодня все у него было впервые - какая удача, что они наконец повстречались - он и его настоящий водитель!
Это были, видимо, какие-то склады. Сзади, неуклюже преодолевая канаву, урчали одураченные машины врага. Так вам и надо, идиоты… Сделав быстрый круг по двору, они въехали на пандус, а с него - внутрь огромного темного склада. Со стороны хозяина это был замечательно умный ход: повсюду здесь громоздились штабеля каких-то тюков, и прохода между ними насилу хватало для него - узенького гольфа, так что джипам тут определенно не светило пролезть. Главное теперь - найти второй выход. А вот и он - мелькает серым утренним туманом в просвете между тюками! Вперед! Они разогнались и вылетели наружу с полутораметрового пандуса, свободным полетом, как птица. Это был именно полет, а не просто большой прыжок, и гольф понял, что счастью не бывает предела.
Приземлившись, он почувствовал какое-то небольшое неудобство в правом переднем колесе, но это были, конечно же, мелочи. Они победили и на этот раз, причем с явным преимуществом. Погоня отстала, не в силах повторить их головокружительные трюки. Проехав по двору, они углубились в лабиринт каких-то узких переулков со сплошными заборами, складами и сараями. Ехали быстро, классно срезая повороты. Впрочем, к этому гольф уже привык, так что теперь он только гадал, чем же еще порадует его сегодня этот необыкновенный хозяин? Чем же еще… - и тут покрышка правого колеса лопнула и разлетелась прямо во время поворота, на своем наибольшем усилии. Гольф качнулся, отчаянно вцепился оставшимися тремя колесами в мокрый грунт, пытаясь изо всех сил удержаться… и - не смог.
Проклятый голый обод зацепился за землю, автомобиль перекувырнулся на крышу, проехал так еще несколько метров, уткнулся в столб и замер, нелепо крутя тремя уцелевшими колесами. Это была катастрофа. И виноват в ней был он, гольф, собственной персоной. Хозяин-то все делал совершенно правильно, а вот он, гольф, не смог, не выдержал, подвел, и эта мысль мучила его намного больше, чем сознание того, что лично для него все кончено, что отныне он - ничто, груда металлолома, пригодная только на запчасти и переплавку. Надо же - неполные тридцать тысяч… Хозяин зашевелился внутри, задергался, пытаясь открыть заклинившую дверь. Гольф почувствовал, как потекло из пробитого бака, как заструился бензин, подбираясь к неизбежной искре, и понял, что насчет запчастей он погорячился - не будет и этого. Ну и черт с ним, зато хотя бы пожил напоследок на полную катушку. Двадцать километров счастья - большинству машин и этого не дано. Вот только бы хозяин выбрался. Он напрягся последним усилием, качнулся, высвобождая дверь, и порадовался, услышав, как она щелкнула и отлетела, поддаваясь удару хозяйской ноги. Ну вот и все. Он прощально скрипнул вслед своему последнему водителю, взорвался, вспыхнул и перестал быть гольфом.
Берл немного постоял, глядя на пылающую машину. Торопиться было особо некуда, да и сил уже не оставалось никаких. По привычке он попытался сориентироваться. Где-то к востоку от рыночной площади? Да, видимо, так. Погоня отстала, но он не обольщался относительно своих перспектив. Уже практически рассвело, город окружен, и каждая собака тут за счастье сочтет поучаствовать в общей облаве на чужака, убийцу и преступника. А что, разве не так? Чужак - само собой, убийца - ясное дело, преступник… - ну, это понятие относительное - относительно же местных властей и местных жителей - преступнее не бывает. Вот и затравят тебя, бижу, всем городом, как тигра-людоеда.
Он пошел, не выбирая направления, просто, чтобы не стоять на месте, потому что оставаться на месте означало капитуляцию. А до такого позора он не дойдет никогда. И живым тоже не дастся… Берл ковылял какими-то задворками, пересекал огороды, перелезал через низенькие ограды, и каждый следующий заборчик давался ему труднее предыдущего. Туман в голове сгустился до невозможности; он уже с трудом понимал, что происходит вокруг, и в какой-то момент определенно поймал себя на том, что кружит на одном и том же месте, уже в третий раз подряд преодолевая одну и ту же невысокую каменную ограду: туда-сюда, туда-сюда…
Берл сел на землю, привалился к злополучной ограде и посмеялся собственной глупости. Туда-сюда, туда-сюда… Это ж надо дойти до такого! Он пожалел, что рядом не видно Яшки, а то было бы с кем посмеяться. С другой стороны, отсутствие Яшки облегчало основную задачу. Основную, а также последнюю… Берл достал из-за пояса магнум. Стреляться при Яшке ему было бы неудобно. Такие дела надобно творить наедине с собой, чтобы никто не видел твоего лица. А интересно, какое при этом выражение? Страх? Боль? Сомнение? Яшка всегда отличался редкой тактичностью. Вот и сейчас… Берл взвел курок. Так. Теперь вроде положено осмотреться, попрощаться с миром и прочая лабуда. Он и стал осматриваться, мучительно протискивая взгляд сквозь клочья тумана - ничего интересного, если честно: земля, небо, деревья, глаза - черные провалы с зеленым ободком… Где-то он уже это видел…
- Идти можешь? - спросил его туман женским голосом. Странно, что туман говорит именно так, по-женски. Ведь по идее…
- Эй! Ты меня слышишь? Эй! - кто-то взял его за руку. А вот это уже лишнее, дорогие господа. За руку извольте не брать, понятно? Он слепо отмахнулся от тумана, но тот, чертыхнувшись в ответ, звонко шлепнул его по щеке - раз!.. два!.. три!.. как через забор: туда-сюда, туда-сюда…
- Как через забор… - улыбаясь, прошептал Берл и медленно поплыл в туман, радуясь тому, что он оказался таким - говорящим и женским.
* * *
Ночь солона от слез и от пота. У ночи и у любви - соленый вкус, правда, Энджи? А почему ты решил, что сейчас ночь? В нашей спальне нету окна, нету света, - ничего, кроме блеска зубов, кроме влажного мерцания слюны на языке, кроме сияния твоих глаз, Энджи…
"Сильна, как смерть, любовь…" - откуда это, Габо?
Так написано в книге, девочка, в самой большой из книг.
Значит, это правда?
Конечно, правда - посмотри сама…
Он проводит рукою по ее спине, по поющему ручью позвонков, и их задремавшая было дрожь послушно отзывается в его пальцах.
- Габо, щекотно, - смеется она.
- Щекотно?..
Нет, уже нет. Уже не щекотно - уже темнеют глаза от подступающей соленой волны, уже вытягиваются бедра вдоль трепещущих бедер, уже текут реки ладоней по напряженной спине, вливаясь в черный омут беспамятства… Сильна, как смерть, любовь.
- Габо, расскажи мне…
- Что тебе рассказать, любимая?
- Расскажи мне все. О себе. Я ведь должна знать. Ты мой муж.
Он вздыхает:
- Ах, Энджи, Энджи… зачем тебе это сейчас? Разве нам плохо с тобой вдвоем, только вдвоем, без прошлого и без будущего, только мы и больше ничего?
- Нет, - говорит она твердо. - Я должна. Иначе не получается.
Он снова вздыхает. Не получается, Габо. Любовь не умеет стоять на месте, ей всегда мало того, что есть, она должна непрерывно расширяться, захватывать все новые и новые территории, без конца, пока не подчинит себе весь мир. А что потом? А потом она умирает. - Умирает? - Ну да… Умирает от голода, потому что больше уже не осталось ничего для ее ненасытной силы. - Тогда зачем давать ей расти, если она все равно умрет? - Ну как же… если не давать ей расти, то она просто умрет маленькой, вот и все.
- Эй, Габо! Ну что ты там бормочешь себе под нос? - Энджи нетерпеливо дергает его за волосы. - Рассказывай!
- Ладно, слушай. Я Габриэль - Габриэль Каган. Каганы - большая семья. Была. Это место, Травник… Мы живем… мы жили здесь очень давно. Наш дом - через две улицы отсюда, пять минут, если бегом. Я тут родился, и два моих брата, Барух и Горан, и две сестренки: Ханна и Сара. А потом…
- Нет-нет! - поспешно перебивает она. - Тебе незачем так торопиться. Времени у нас много. Расскажи с самого начала - то, что тебе дома рассказывали. В каждой семье есть свои рассказы. Не может быть, чтобы у тебя их не было.
Габо покорно целует ее в висок, прижимает к себе.
- Слушаюсь и повинуюсь. Приходилось ли моей госпоже слышать о стране, называемой Испания, и о ее славном городе Толедо, столице кастильского королевства? Вот там-то и жили мои предки. Как они там оказались и когда - неизвестно… известно лишь, что один из них, по имени Шмуэль Каган, поставлял вино ко двору вестготского короля. И было это полторы тысячи лет тому назад, милая Энджи.
- Так давно? - недоверчиво спрашивает она. - Как это может быть?
- Не знаю, - разводит руками Габриэль. - Ты же хотела семейные рассказы. Вот и получай… Мы прожили в Испании тысячу лет. А потом переехали сюда, в Травник.
- Кончилось вино? - смеется Энджи.